И только бедный маленький Гадкий Утенок, с которым никто не хотел играть, превратился в большую Гадкую Утку, и в больнице, где она работала, ее очень ценили.

    * ПО ЭТУ СТОРОНУ *

    RL

    СЛОВА ПОЭТА СУТЬ ДЕЛА ЕГО

    А. С. Немзеру

    5 июля 1836 года Пушкин вскочил с постели, подбежал к зеркалу и, не одеваясь, очень долго делал перед зеркалом Недорого. Поворачивался то так, то эдак, скалил зубы и пушил бакенбарды, блестел белками в сумраке белой ночи.

    Наконец, когда получилось, Пушкин разбудил Наталью Николаевну и показал ей Недорого. Наталья Николаевна привычно ахнула и заснула опять.

    А Пушкин не мог спать. Он вышел из дому и пошел по тихим еще улицам, делая по дороге Ценю. Ценю вышло практически сразу, не успел Пушкин еще дойти до Невского проспекта, получилось вполне качественным, переливалось радужно на солнце и слегка попискивало.

    На Невском наблюдалось утреннее оживление: два пьяных отставных чиновника неизвестного департамента, завидев Пушкина, закричали ему вслед: «Элькан, бля, пошел!» Но Пушкин не слушал дураков. Он делал Я. Это дело Пушкину всегда удавалось хуже всего, друзья даже дразнили за это его Протеем.

    Но день заладился! И проклятое Я вышло с третьего или четвертого раза вполне сносным.

    Пушкин зашел в кафе и спросил воды и газету. Выпив воды, Пушкин безо всяких усилий сделал Громкие и прочитал в «Северной Пчеле» заметку о бородатой женщине, которая скончалась в Италии от кровавого пострела. Задумавшись, Пушкин машинально произвел Права и сам развеселился этой машинальности.

    Мысль о бородатой женщине не покидала Пушкина, когда он расположился в Летнем Саду на скамейке и сделал От.

    К Пушкину сзади подошел осторожно баснописец Крылов. Поглядел на Пушкина да и пошел восвояси, грузный, похожий одновременно на собственный памятник и на голубя, этот памятник только что обосравшего.

    Шел и делал по дороге какое-то важное междометие из очередной басни.

    ……………………

    Наутро Пушкин проснулся, дыша давешним ромом и ощущая желудочные спазмы в том месте, где у людей обыкновенно находится голова.

    Рядом на подушке лежало что-то отвратительное, похожее на кусок чего-то другого, еще более отвратительного.

    «Наташа, пить…» - просипел Пушкин, умиляясь слабости собственного голоса.

    «То-то, пить, - отозвалась Наталья Николаевна из соседней комнаты. - Ты сам-то помнишь, что вчера было?»

    «Ничего… ничего не помню я! - прошептал Александр Сергеевич, с опаской косясь на что-то, подрагивающее на подушке. - Что это, Наташа?»

    «Что, что… это ты вчера перед сном сделал, как пришел. Сказал - Пиндемонти. Я говорю: „Саша, зачем же ты это сделал?“, - а ты говоришь: „Плевать, Гоголю отдам или на заглавие пущу“».

    «Гоголю не отдам!» - решительно подумал Пушкин, проваливаясь в тяжкий похмельный сон 6 июля 1836 года.

    ХАДЖИ-МУРАТ

    Зимою 197*, довольно морозным для Киева ранним вечером, где-то в промежутке между сумерками и фонарями, под оперным медленным снегом по улице Ленина поднимались от Крещатика к Оперному же театру трое десятиклассников.