— Неужто разум у вас, высокоблагородие, столь крепок, что не сердцем живёте, но умом своим? Вы же убить меня должны, — говорил Лапа, когда я уже отвязал его, дозволил сесть на лавку и даже дал воды с хлебом — то, что было в подвале.

— Я могу только одним объяснить, почему не убил тебя: чтобы мои люди посомневались, но приняли то, что ты жить будешь. Никто, кроме четверых моих людей, не знает, что саксонский посол заказал мою смерть. Я лишь объявлю о том, что перекупил у тебя заказ, что ты убьёшь тех, кто на меня охотится. Раздам денег тем, кто участвовал в том бою и кто выжил.

— Хитро… Вам оно да, но я, выходит, своё слово нарушаю…

— А ничего. Если ты разумом живёшь, то нарушишь слово разок, второй — лишь бы только всё на пользу шло.

— Готов на Святом Писании и на иконе, правильной, истинного обряда, клятву принести и присягу вам. Правда, в толк так и не возьму, на что вам моя присяга? Коли клятва будет. Чай, не в солдаты к вам записываюсь. Али в солдаты?

Кондратий откусил хлеба и запил водой, и даже это делал без спешки, без нерва, надёжно держа еду в крепких, но ободранных и окровавленных пальцах так, будто не было на нём сейчас ни царапинки. Удивительно, как всё это было похоже на деловые переговоры — но в каких декорациях!

— Считай, что в солдаты. Клятвы дашь… Но знай, что ежели нарушишь… лютой смертью и сам сгинешь, и все родные твои. Я отправил уже в Москву за твоим сыном. Возьму к себе в обозные старшего. Будет все добре, он вернется, — говорил я о своей страховке.

— Вона как! Сдали дурни обо мне все? — догадался об источнике моих знаний бандит. — Я согласен на все.

* * *

Похороны погибших были пышными, и от того, что было закуплено много продуктов на тризну, поминки, пришло много человек — практически все офицеры Измайловского полка, даже некоторые преображенцы и семёновцы.

А я опять в худом деле ищу какие-то для себя плюсы. Казалось бы, похороны, я должен лишь скорбеть. Но то иррациональное, эмоциональное состояние, которое было у меня сразу после покушения, сменилось теперь деловым.

К примеру, я анализировал возможные информационные приёмы, которые в дальнейшем можно было бы использовать в свою пользу. Вот, казалось бы, не такое уж и масштабное событие: покушение на меня, а не на графа какого-нибудь, погибших всего лишь четверо, ни одного офицера, все — солдаты (а для нынешних времён это имеет огромное значение, мало ли мерло солдат). А резонанс получился огромный!

Вот я и думал, что можно бы с общественным мнением целенаправленно работать. Ещё бы иметь хоть какие-то выходы на «Петербургские ведомости» — пока единственную газету в Российской империи, и то выходящую с перебоями. Или нет — было бы неплохо иметь свою газету, и из неё формировать общественное мнение русского дворянства и мещанства.

Вот где, поистине, величайшее оружие всех времён и народов — правильно поданная информация!

* * *

Петербург

7 июля 1734

— Вот! — человек с бегающими, хитрыми глазами предъявил мне бумагу.

Я вчитался. Дал же Бог родственничка! Это была расписка кузена Александра Матвеевича Норова о том, что он должен денег.

— И что? — усмехнулся я.

— Ваш родич… Он должен мне деньги, — уже явно смущаясь, говорил Борщевский… Или Бачевский.

Запоминать фамилии разного рода проходимцев нужно только для того, чтобы после их найти и наказать. Но мне не нужно никого искать. Вот он — наказывай сколь душе будет угодно.

— У вас есть шанс просто уйти, — сказал я, предоставляя возможность Бачевскому отстать от меня подобру-поздорову.

— Но об этом узнают иные.