Левин шел на сладкую приманку легко. Вновь нерешительно, словно впервые в жизни, потянувшись к женской ножке, рука его на полпути остановилась, натолкнувшись на уголок кейса. Переводя глаза, Левин увидел белизну трусиков у начала смуглых ног — мини-юбка Елены невзначай задралась. Кейс развалился надвое. Рядом со стопой исписанных и чистых листков тускло мерцал изысканной работы массивный нож для разрезания бумаг.

— Эту старый вещь я купил на один хороший аукцион. Он давно со мной, мой удача, талисман. Помогает в дела. Теперь вы — мой талисман. Я дарить его вам, чтобы обязательно возвращаться. Старый серебро — новый дружба!

Елена ослепительно улыбнулась. Тем временем Илья усаживался за пианино. Сознавал ли мистер Левин свою значимость? Или просто действовали коньячные пары?

Осторожно шепнув — «муж», Елена остудила старческий пыл. Легко поднявшись, чуть поводя бедрами, прошествовала к окну, чтобы уложить презент в сумочку.

Мягко и чисто зазвучали первые аккорды. Легко переключающийся с лирики на грубую прозу, Левин завозился на столе, подбирая новый ассортимент кушаний. После паузы силы опытного едока, казалось, удвоились. А когда Заславский, побродив по клавишам, извлек давнюю, но незабвенную мелодию, даже ломано, но вполне узнаваемо стал подтягивать тонким фальцетом: «Поплили тумани на реко-ой!»

Присутствующие аплодировали стараниям заокеанского гостя вполне искренне. Сам растрогавшись, Левин, промокнув свежайшим платком уголок глаза, вновь обратился к гастрономии. Однако, когда Илья вернулся за стол и прозвучал очередной тост, произошло нечто странное. Оба они — Заславский и американец, опрокинув рюмки, как по команде принялись за икорный салат. И оба, одновременно отведав, скривились, а американец даже стал отплевываться, что-то нечленораздельно восклицая. Содержание соли в салате оказалось чудовищным. Бурча извинения, Левин бросился вон из зала. Хлопнула дверь туалета.

— Сидите, я сам! — второй потерпевший также покинул собрание.

Оставшиеся недоуменно переглядывались. У всех салат был не тронут на тарелках.

— Что случилось? По-моему, все в норме, чего плеваться? — от недоумения Штерн забыл о субординации.

Ответил ему сам виновник суматохи. Притворив за собой дверь, Левин растерянно сообщил:

— Икра — вкусно. Но зачем столько соль? Ваш повар — влюблен!

Люкин смотрел на друга с Запада с ласковым сочувствием. Штерн, решив, видимо, проявить солидарность, подцепил вилкой салат и, сначала с осторожностью, а затем все более увлекаясь, с удовольствием управился с ним.

— Но, дорогой Артур, солоновато, конечно, но на то она и икра!

Елена поднялась со стула у окна, на который опустилась, когда произошло недоразумение, и направилась к травмированному местными кулинарами американцу.

Раздраженный голос Ильи из-за затворенной двери свидетельствовал, что автора пересола обнаружить среди персонала «Таверны» не удалось. Пергаментное лицо Левина, рассеянно теребящего ворс висящей в простенке между дверью и пианино кабаньей шкуры, вновь страдальчески исказилось. Однако, влекомый своей дамой, он покорно вернулся к столу.

Не прикасаясь к вилке, метнул в рот ломоть белорыбицы, с аппетитом зажевал лоснящимися губами. Искоса лаская взглядом Еленины прелести, занес руку с бокалом — и все пошло путем.

Не выдержав предложенного темпа, вывалился из-за стола раскрасневшийся Штерн, двинулся, нетвердо ступая, к двери, на ходу нашаривал молнию брюк. В форме оставался только мало пьющий Люкин, уже с минуту постукивавший ногтем по сигаретной пачке. Наконец, решившись, он резким движением извлек сигарету, словно надумавший разоружиться — обойму из пистолета.