Я возвращался к дому у стены, чувствуя на своем лице медный взгляд опускающегося солнца. Мне не нужно было прибегать к помощи знавшего приметы Сигурда, чтобы понять смысл этого знака.

Меня окликнул страж, стоявший возле двери.

— Деметрий! Тебя искала Анна.

Норманн неожиданно пришел в себя. Сонливость, вызванная полуденным зноем, мгновенно улетучилась.

— Когда это произошло?

Варяг пожал плечами.

— Недавно. Но долго он не протянет. Анна думает, что он доживает последние часы.

Я ворвался в двери, пробежал по тенистому внутреннему дворику и оказался в лазарете. В спешке я задел кое-кого из пациентов на полу, но не обратил внимания на их крики. Добравшись до дальнего угла палаты, в котором лежал Куино, я опустился на колени. Его черные глаза были широко раскрыты и блестели, как раньше. Заметив меня, он попытался приподняться на локте, но это оказалось выше его сил.

— Куино! — обратился я к нему ласково, словно к ребенку, хотя сердце мое сжалось от отчаяния.

— Я умираю…

— Да.

Порою, движимые состраданием, мы обманываем умирающих, но я чувствовал, что Куино следовало говорить только правду.

— Ты — скорпион, грек. Теперь ты довел до могилы и меня.

Я не стал с ним спорить.

— Хочешь ли ты исповедаться мне в своих грехах?

В глотке Куино что-то забулькало и захрипело, и на лице его появилось страдальческое выражение. Сожалея о том, что рядом со мной нет Анны, я подложил руку ему под плечи и помог сесть.

— Не знаю… Вряд ли я успею исповедать Господу все свои грехи.

— Сколько успеешь, столько и успеешь. Скажи мне, кто убил Дрого?

Я затряс Куино, заметив, что у него начали закатываться глаза. Всей душой я молил Господа о том, чтобы умирающий норманн успел ответить на этот вопрос.

— Кто убил Дрого?

Хотя я и поддерживал Куино руками, сидеть он уже не мог. Я осторожно опустил его на пол.

— Скажи, ты раскаиваешься? Ты раскаиваешься в своей ереси?

Я вспомнил, как он вел себя на башне, до того как ему в живот угодила турецкая стрела. Его уже и тогда снедали муки совести.

— Мне… нет прощения. — Каждое слово приближало его к смерти. — Скоро… Скоро я все узнаю…

— Кто убил Дрого?

— Он привел нас в пещеру. В долине. Он был знаком с древней магией. С древними богами.

— Кто? Дрого?

— Он обещал открыть нам истину. — Это казалось неправдоподобным, но уста Куино тронула еле заметная улыбка. — Но я открою ее первым.

— О ком ты говоришь? От руки этого человека пал и Рено?

— Он заколол быка. Он отвел нас в пещеру. Он…

Его тело вновь свело судорогой. Я посмотрел на дверь в надежде увидеть там Анну, которая могла бы продлить ему жизнь, но увидел только давешнего стража, недоуменно взиравшего на происходящее.

Похоже, что кашель снял с его души какую-то язву, потому что голос его вновь окреп.

— Он знал все наши грехи и говорил, что тот, кто предаст его, будет вечно гореть в огне. Но меня и без того объяло пламя. Теперь он не властен надо мной. — Вновь та же смутная улыбка. — Разве не смешно, а, грек? Следуя за крестом, я прошел по пустыне столько миль, перенес столько искушений и испытаний, и все для того, чтобы потерять в этом запустении душу, продать ее какому-то исмаилиту…

— Исмаилиту?!

— Оружейнику.