— Его тело было утыкано стрелами. Он собирал на берегу дикие травы, и его, должно быть, заметили находившиеся на другом берегу турки.

Кажется, я уже слышал об этом. Когда мы занимались разборкой понтонного моста, работавший с нами крестьянин что-то говорил о мальчишке, убитом во время сбора трав. Мною еще тогда овладели недобрые предчувствия, но тут появился Боэмунд и забрал меня с собой, а потом я вообще забыл обо всем на свете. Впрочем, это ничего бы не изменило.

— Трагическая смерть! Если бы он дожил до сегодняшнего дня, то сидел бы сейчас в городе и был бы в безопасности, — закончил свой рассказ Мушид.

Несмотря на царивший в моей душе сумбур, я подумал о том, сколь жалким было положение Симеона, если осажденный, голодающий город был его единственной надеждой на спасение. Впрочем, наше собственное положение было немногим лучше.

Позже я лежал на каменных плитах бастиона под черными, как смоль, небесами, прижавшись всем телом к Анне, которая повернулась ко мне спиной, слегка подобрав ноги. В эту минуту мы походили на две вложенные друг в друга чаши. Я сомкнул руки на ее груди, мирно вздымавшейся и опадавшей под хлопчатой туникой. Матрасом нам служили плащи, ибо вся имевшаяся в городе солома пошла на корм лошадям. Ночь была жаркой, и одеяла были не нужны.

— Не верю я этому сарацину! — прошептала Анна. — И ты ему тоже не верь.

— А я и так ему не верю.

— Однажды он уже предал свой город. Кто знает, какие еще секреты он хранит? Из-за него погибли тысячи ни в чем неповинных людей.

Мне вновь представились скрежещущие ворота, о которых я так и не смог сказать Анне.

— Он спас нас от неминуемой смерти. Не сделай он этого, ребенок Елены никогда не увидел бы своего дедушки.

— Я не призываю тебя к ненависти. Но держись от него подальше!

Я настоял на том, что Мушид останется на нашей башне до утра, поскольку по улицам города бродило слишком много франков — как рыцарей, так и паломников, — которые могли принять его за исмаилита и растерзать на месте. Вначале он не соглашался, но в конце концов с благодарностью принял мое предложение. Сейчас он спал вместе с варягами в караульном помещении.

— «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне», — процитировал я на память. — Он уйдет отсюда с рассветом.

— Вот и хорошо.

Анна прижалась ко мне еще сильнее. Ее длинные волосы щекотали мне нос, и я, не выпуская ее из объятий, потряс головой, пытаясь сбросить их с лица. Тепло наших отношений сильно облегчало тяжесть моих забот.

— Скажи, что так поразило тебя, когда он стал говорить о гибели норманнского слуги? — спросила Анна. — Кажется, ты почувствовал себя виноватым.

Я попытался собраться с мыслями.

— Я видел рыцаря Куино за день до смерти Симеона. Мы встретились с ним возле башни, и я обвинил его в служении языческим богам. У меня были подозрения, что он мог убить Дрого.

— Ты так думаешь?

— Не знаю. Я не вспоминал об этом уже несколько недель — мне было не до того. Однако уже трех компаньонов Куино нет в живых. Когда Боэмунд решил разыскать их убийцу, Куино отказал мне в помощи. Когда же я приступил к нему с расспросами, он пригрозил убить меня.

— Сарацин сказал, что мальчика убили турки.

— Он сказал, что мальчика, пронзенного стрелами, нашли на берегу. Три ночи назад турки все еще находились за стенами Антиохии, и их отряд не смог бы пройти мимо сторожевой башни возле моста, караула, выставленного возле понтонов, и наших дозорных. К тому же ночью турки, находившиеся на другом берегу, вряд ли смогли бы поразить его своими стрелами.