И как напророчил. Только стемнело, в небе послышался вой. На лесок шли немецкие самолеты. Наши кто в щели спрятался, кто под деревом залег. На земле настоящее пекло. Вдруг сквозь весь этот гром слышу: «та-та-та» — зенитки голосок подали. Улучил минуту, поднял голову, гляжу: вспыхнул в небе самолет, потянул вниз, а за ним еще один загорелся и полетел камнем. Бросили фашисты еще несколько бомб и давай удирать… Эге, думаю, залили им зенитчицы сала за шкуру…

С того дня, где ни встречу вашего брата в шинелях, кланяюсь до самой земли…»

— …Симпатичный такой, — снова заговорила Люба. — Угощал конфетами, помог мешки наши снять… Говорит, что расспрашивал офицера-зенитчика, как это получается, что девушки здорово стреляют. Тот сказал: математику крепко знают, с десятилеток, а в артиллерии главное — быстрый расчет…

— Это не тот сержант с вами ехал, что много воды пьет? — прищурилась Зара. — Жарко, холодно — все равно сержант на пост заворачивает… А Люба знает, что начальник сюда не пустит, — навстречу с кружкой бежит…

— Глаза у тебя завидущие! — вспыхивает Люба. — Сколько раз приезжал он? Два раза всего!..

— А ну, товарищи, кончайте разговоры! — вмешалась Давыдова. — Малявина, разбуди Лубенскую. Алиева — за водой! Помоем посуду — начнем уставы повторять.

— Ох, эти мне уставы! — лениво поднимаясь с травы, проговорила Зара. — Так надоели!

— Разговорчики! — прикрикнула на нее Давыдова.

— Вот вернусь домой, зайду в саклю и все на пороге забуду…

— Тогда и забудешь, а сейчас учи!

Зара легкой походкой направилась к разрушенным сеням и возвратилась с большим кувшином и автоматом Давыдовой. В таких кувшинах местные жители — молдаване в самую большую жару сохраняют напитки прохладными. Быстрым, изящным движением Зара поставила его на левое плечо. Кувшин будто прирос к стройной девушке и, казалось, стоял сам по себе.

— Зара! Сними посудину! — сердито приказала Давыдова. — Сколько раз повторять!

Девушка сняла с плеча кувшин и направилась к Днестру.

Фашистские наблюдатели следили за подступами к реке. Однажды ночью румыны попытались сделать на этом берегу засаду, чтобы взять «языка». Вражеские разведчики сами попали в плен, а другие больше не решались соваться через линию, фронта. Зато днем их снайперы не жалели патронов для обстрела дороги над Днестром и прибрежных холмов.

И все же девушки за водой к реке отправлялись только днем.

Многое в самих себе преодолели они на фронте. Много привычек изменили, много приобрели новых. Они победили даже страх в минуты воздушного налета, при котором и у мужчин сдают нервы, — этого требовала служба. Но вот боязнь темноты некоторые из них так и не преодолели.

Ночью они боялись ошибиться в самолете, ибо тип его, курс, высоту должны были определить только на слух, по шуму моторов; ночью страшнее было выходить на линию, пробираться в темных кустах; ночью, заблудившись на переднем крае, они рисковали пропасть без вести…

Поэтому с наступлением сумерек они жались друг к дружке и даже наблюдатель с молчаливого согласия Давыдовой отходил от котлована поближе к хате.

Чаще всех приносила воду Зара. Она любила это опасное занятие. В такие минуты она опять чувствовала себя легконогой горянкой, бегущей по крутой тропинке к заветному роднику.

Вскоре от Днестра долетели звуки стрельбы. Девушки переглянулись. Зина, козырьком приставив ладонь к глазам, смотрела вниз, откуда послышалась пальба, но, из-за рощицы и поросших зеленью косогоров ничего не увидела.