– Михаил Федорович, почта в отряде налажена?

– Налажена, – кивнул Марков. – Начиная с декабря, каждым самолетом письма переправляли!

–Аверин писал кому-нибудь?

– Точно нет, я бы помнил, все письма через меня и Олега Ивановича шли, – Марков наморщил лоб. – Он вроде говорил, нет у него никого, всех фашисты побили. Врал?

– Понятия не имею, – Зотов отложил фотографию лицом вниз. От взгляда незнакомой женщины стало не по себе. В коробке с сокровищами осталась последняя вещь - истрепанная записная книжка. Кончики пальцев уколол электрический ток. Фотографии, деньги и документы - лишь мишура, кусочки в мозаике, затейливый шифр без ключа. Он раскрыл книжку, исписанную мелким убористым почерком, на первой странице и увидел многократно обведенное чернилами слово:

и дальше что-то вроде предисловия:

Судя по прыгающему, неровному почерку и разводам чернил, писал очень взволнованный человек. На это указывала и первая запись дневника, написанная уверенным, разборчивым почерком. Судя по всему, предисловие написано позже, чем начат дневник.

Зотов читал, погружаясь в трясину крови, ужаса и предательства. От надежды на скорую победу к полному разочарованию и помешательству. Редкие, пронзительные в своем содержании записи. Постепенно примешивающиеся нотки безумия. Смерть, отчаяние и животный ужас, потеками сочащиеся с пожелтевших страниц. Ближе к середине появились цитаты из Библии. Коммунист и подпольщик надломился в определенный момент. Отчеты о боевых операциях сменялись сценами из жизни города: виселицами, массовыми расстрелами, голодом. Тяжелая поступь нового немецкого порядка. Двадцать две страницы кошмара, с первого дня оккупации до прихода в лагерь партизанского отряда «За Родину». Между этими событиями три страшных месяца. Боль и немыслимые душевные муки. Запятнанная совесть, сводящая человека с ума. Дневник, как единственный якорь, удерживающий Аркадия Аверина от падения в бездну.

Зотов рванул душащий воротник, воздуха не хватало. Он не заметил, как полетели оторванные с мясом пуговицы. Марков сидел, не в силах нарушить молчание, и не понимал, что происходит.

Последняя запись после долгого перерыва, 1942 год:

У Зотова из горла вырвался сдавленный хрип. Так хрипит загнанный, раненый зверь. Дневник убийцы дал ему ключ. Игра подошла к завершению.Он нашарил в кармане позабытую записку Каминского, и, уставившись пустыми, омертвевшими глазами на перепуганного Маркова, сказал тоном, не терпящим возражений. Его голос был глух:

– Мне нужен журнал боевых действий отряда, прямо сейчас. И пусть позовут Анну Ерохину.

Марков унесся, не задавая вопросов, а Зотов уже забыл про него. Последняя роль для Ерохиной, нечто страшное для всех остальных. Он лихорадочно искал в бумагах Твердовского списки личного состава, чувствуя, как мгновенно промокшая гимнастерка липнет к груди и плечам.

Глава 23

Урочище Брюховатое проявилось на фоне ночного неба темной громадой брошенной церкви. Крест колокольни цеплялся за звезды и мертвенно подсвеченные луной облака. Центральный купол обрушился, четыре малые главы зияли прорехами, в стрельчатых окнах прыгали отсветы пламени, и вся эта картина навевала грусть и мистическую тоску.

Зотов шел по лесной дороге в открытую, не таясь и даже специально насвистывая. Очень бы нехотелось, проделав долгий и утомительный путь, нарваться на очередь от часовых. Автомат он забросил за спину, поминутно подсвечивая под ноги фонариком и вполголоса матерясь. Время перевалило за первый час ночи.

– Стой! – грозно окликнули из темноты.

Зотов послушно остановился.

– Кто таков? – голос показался знакомым.