– Ты, Пакшин? – осведомился Зотов. – Это Зотов, помнишь кашей кормил? Мы с тобой в одной землянке чуть на гранате не взорвались.

– Ясно, – из голоса партизана ушли тревожные нотки. – А я думаю, кто по лесу шляется. Ты бы еще в воздух палил. Чему вас только учат в Москве?

–Ерундовине всякой, – Зотов вышел на голос.

–Ближе не подходи, натопаешь, у меня лежка тут, за дорогой слежу.

– Понял, – Зотов поравнялся с местом наблюдательного поста. Пакшина видно не было, замаскировался на славу. – Капитан где?

– В церкви.

– А Колька?

– Кто?

– Пацан, который с вами ушел.

– А-а, этот, – Пакшин замялся. – Не знаю. Че я, пастух? Все в дозорах стоят. У капитана спроси.

– Так я пойду?

– Так иди.

От Брюховатого не осталось следа, на бывшие поля и огороды высыпал березняк, обочины бывшей деревенской улицы заросли одичалым шиповником, стеной непролазного терна и сухой крапивой в человеческий рост. Старые тополя угрюмо шумели на холодном ветру. Все здесь умерло, погибло, рассыпалось в прах. Здесь люди убили людей ради горсти бумажек и нехитрого скарба. Измывались, насиловали, жгли. Оттого так неуютно и страшно. Сбоку дороги груда сгнивших бревен – колодец. Зотову почудился плеск мертвой, протухшей воды в глубине.

Церковь вырастала в размерах, возносилась над головой темной, жутковатой махиной, увенчанной покосившимися остовами православных крестов. Казалось, еще шаг, и ударит призрачный колокол. Дверь отсутствовала, внутри призывно и как-то неожиданно по-домашнему мерцал оранжевый свет, ощутимо тянуло дымком и гречневой кашей. Товарищ капитан покушать изволит? Не поздно? Хотя да, потом будет не до еды…

– Эй, хозяева, дома кто есть? – на всякий случай обозначил присутствие Зотов.

По облупившимся стенам запрыгала длинная, изломанная тень, угрожающе звякнул металл.

– Батюшки, Витя! – всплеснул руками появившийся Решетов. – Какими судьбами?

– Мимо проходил, дай, думаю, загляну.

– Ну молодец! – обрадованный Решетов потащил его в церковь. – Ты один?

– Один, –соврал Зотов. – Архаровцы мои отдыхают.

Решетов на мгновение задержался у входа, слушая ночь. Зотов спиной ощутил подозрительный взгляд. Пол устилали груды битого кирпича, со стен смотрели полустертые фрески: святые с незрячими глазами и крылатые ангелы, теряющиеся где-то под куполом; пахло сыростью и перепрелым листом. В церкви горел небольшой костерок, заставляя непроглядную тьму прятаться в дальних углах. У костра сидел Кузьма с автоматом на коленях и жарил на углях кусок сала. Рядом, под крышкой, попыхивал котелок и закопченный чайник с изогнутым носом.

– Витя пришел, – счастливо заявил Решетов.

– Вот уж кого не ждали, – вежливо поприветствовал Кузьма. Сало на палке плавилось и шкворчало, распространяя одуряющий аромат.

– Есть будешь? – на правах хозяина спросил Решетов.

– Спасибо, сыт, – отказался Зотов. – Ну как тут у вас?

– Работаем, – беспечно отмахнулся Решетов. – Местность засветло осмотрели, тихо и заброшено, как у монашки под юбкой. Часовых выставили, чин чинарем, муха не пролетит. Совет пройдет без сучка и задоринки. Эх, хорошо ты пришел! Как в Глинном, новости есть?

– Зря смотались, – понурился Зотов. – Баба эта ничего ведать не ведает.

– А я предупреждал! – победно усмехнулся Решетов. – Слушать надо, Витя, умных людей!

– Клянусь, теперь буду, – кивнул Зотов. – Колька мой как, не балует?

– Да ты чего? Колька мировой парень! – Решетов показал большой палец.