— Засыпаешь, ангелочек? — едва слышно прошептала Сабрина. Потом, погладив сына по щеке и шейке, спросила: — Ну, кто у нас тут хороший мамин мальчик?

Когда Ники неожиданно расплылся в улыбке, у нее перехватило дыхание. Хрипловатым от волнения голосом она пробормотала:

— Ну-ка, улыбнись мамочке еще раз, Ники.

Но малыш уже закрыл глаза и больше не улыбался. Сабрина распрямилась и некоторое время смотрела на него сквозь стоявшие в глазах слезы.

Когда он спал, то казался ей абсолютно нормальным. В моменты, подобные этому, когда тельце у него расслаблялось, а ручки спокойно лежали ладошками вверх, она могла попытаться уверить себя, что Ники ничем не отличается от других детей и точно так же, как они, видит во сне сладкие сны.

Но это была иллюзия, не имевшая под собой никакой реальной основы. Она лгала себе и знала об этом, но ничего не могла с собой поделать. Девяносто девять процентов времени она смотрела на жизнь с рассудочной точки зрения и только несколько минут в сутки позволяла себе помечтать. Обыкновенно это происходило ночью. Когда рядом с ней никого не было.

Хотя Дерек Макгилл проводил ночи в одиночной камере и, казалось бы, свыкся с таким положением вещей, в ту ночь он чувствовал себя особенно одиноко. И все из-за Сабрины Стоун. Так, во всяком случае, ему казалось.

До сих пор ему удавалось держать себя в узде. Он научился существовать в узких рамках одного дня и размышлять только над текущими проблемами и событиями. Тюрьма была не тем местом, где свободный полет мысли следовало поощрять. К действительности необходимо было приспосабливаться, и Дерек приспособился. Он коротал время, размышляя над преступлением, которое совершил, и вспоминая свои последние сюжеты на телевидении Дерек постоянно задавал себе один и тот же вопрос: существует ли связь между сюжетами, над которыми он работал, совершенным им преступлением и последовавшим за ним судом, а если существует, то в чем она заключается. А еще каждый день читал газеты — скорее по привычке, чем по необходимости.

В камере бьщо сумрачно. Проникавший сюда сквозь запеченную дверь неяркий свет из коридора не помешал ему спать, но все дело было в том, что сон никак к нему не шел.

Дерек никак не мог взять в толк, зачем Сабрина к нему приехала, и спрашивал ее об этом снова и снова. Она всячески уклонялась от ответа, а в конце проблеяла нечто маловразумительное о желании получить немного тепла и понимания. Выходит, она рассчитывала на тепло и понимание с его стороны — то есть со стороны заключенного, отбывающего срок за убийство?! Да это же нелепо, хотя, конечно, и печально по своей сути.

Когда Дерек сказал ей, что она слишком наивна, он не кривил душой. Ну не глупо ли было с ее стороны думать, что у него есть, что ей дать? Она представления не имела, в какой ад превратилась его жизнь. Впрочем, было кое-что, поддерживавшее его на плаву, — желание разобраться в том, кто засадил его в тюрьму, и отомстить этим негодяям.

Ему было необходимо знать о том, почему она приехала, поскольку после ее визита в его душе поселилась боль, которой он прежде не испытывал.

Что и говорить, монахом он не был. Ему было всего тринадцать, когда судьба бросила его в объятия семнадцатилетней девицы, проживавшей по соседству. С тех пор он продолжал постигать женщин и к двадцати годам превратился в законченного сексуального террориста, трахавшего все, что шевелится. К тридцати годам он все еще активно встречался с женщинами, но уже с разбором. Когда же ему стукнуло тридцать пять, на его боевом счету числились исключительно долговременные связи. Прошло еще сколько лет, и секс ради секса стал для него неинтересен. К тому же работа затягивала его все больше и больше, так что на женщин у него просто не оставалось времени.

В этом смысле, вернее, только и исключительно в этом смысле, заключение не представляло для него такого уж тяжкого испытания.