— И что же нам делать?

— Остановить его прежде, чем он сделает нечто необратимое, вот что.

— Но как, Федоров? Корабли на воздушной подушке и морпехи нам тоже не помогут.

— Не здесь… И не сейчас. Сначала мы должны вернуться домой. Добрынин… Вы говорите, что слышите все, что происходит в реакторе, верно?

— Он издает определенные вибрации. Да, я слышу это, словно музыку, если можно так выразиться.

— Значит, попробуем еще раз. Как сказал однажды в шутку доктор Золкин, вы могли бы сыграть партию на реакторе и отправить нас домой. Есть ли возможность корректировать ход процедуры, чтобы что-либо изменить?

— Возможно, — сказал Добрынин, погружаясь в размышления. — Я мог бы изменить порядок замены стержней. Я подметил определенные моменты… Еще на «Кирове». Возможно, я мог бы попробовать сделать кое-что по-другому.

— Определенные моменты? Вы помните, как это было, когда мы смешались вперед?

— В принципе, да… К примеру, каждый раз это был стержень с четным номером, хотя раньше я не придавал этому значения.

— А при последнем смещении?

Добрынин улыбнулся.

— Это звучит странно, но да! Возможно, именно поэтому оно звучало по-другому. Я ожидал, что тональность будет возрастать, но все пошло не так.

— Что же, это уже кое-что. Давайте используем четный стержень, хотя и не пойму, как это может быть связано.

— Все они расположены в разных частях активной зоны, поэтому нейтронный поток может изменяться. Практически, как разные ноты на инструменте, если можно так выразиться.

— А вы сможете вспомнить мелодию перемещения вперед? Это возможно?

— Разумеется. Я слышу это каждый раз, как это случается. Частота понижается, когда мы смещаемся во времени назад, и растет, когда смещаемся вперед. Я узнаю звучание, как только услышу.

— И, возможно, стоит добавить в оркестр те два других стержня в контейнерах. На этот раз они опечатаны, но кто знает, что это даст. Я знаю, это может быть пальцем в небо, но мы должны попытаться. Мы должны так или иначе вернуться домой прежде, чем Карпов совершит что-то катастрофическое.

— Но что это даст? Разве когда мы вернемся, все не будет так или иначе кончено? Карпов и весь экипаж давно будут мертвы — пройдет сто тринадцать лет!

— Я полагаю, что смысл есть, — задумался Федоров. — Если мы покинем это время прежде, чем он сделает нечто серьезное, у нас еще может быть шанс. Предположим, мы узнаем, что он сделает, а затем вернется — еще прежде, чем он это сделает!

— Допустим. И что? Вы намерены обсудить это с Карповым?

— Нет, Добрынин. Я намерен остановить его.

— Но как, Федоров? Вы так и не ответили.

— Думаю, у меня есть план, но сначала нужно каким-то образом вернуться, а затем найти способ снова сместится в это время. Я могу надеяться только на ваши уши. Вы помните, как звучала последняя симфония, доставившая нас сюда?

— Помню? Да я ее записал! Я слушал работу реактора с тех пор, как мы попали сюда, пытаясь понять, что случилось. Поэтому в последнее время я заимел привычку записывать звуки работы реактора, чтобы иметь возможность покопаться в них и попытаться понять, смогу ли я вывести какой-либо технический процесс.

— Замечательно! Тогда у нас есть шанс вернуться сюда снова — в 1908 год.