— Да, — согласился Кристофер, — вчерашняя речь здорово измотала меня.

— Ну, может быть, устроим небольшую вечеринку в гостинице? — не сдавался Малькольм.

— Нет, нет, нет, папочка, — настаивала Коррин, — сходите куда-нибудь с мамой. Ну, представьте, что это вы — выпускники, а мы останемся дома и будем ждать вас. И берегись, малыш, тебе не сдобровать, если ты опоздаешь, — погрозила пальчиком Коррин.

Я понимала, что они действительно устали, и предложила Малькольму провести вечер вдвоем в небольшом ресторане. Мы едва притронулись к еде, как Малькольм произнес тост:

— Пусть наша чудесная дочь, возвратится домой и останется с нами навсегда.

— Давай выпьем за то, чтобы Коррин обрела все, что ей необходимо, и в любви, и в жизни, — поправила я его.

Мы вернулись в Фоксворт Холл поздно ночью. Дети сразу легли спать, они очень устали. Кристоферу не терпелось узнать, принят ли он в медицинский колледж. Он подал документы в несколько учебных заведений и был принят в колледж, где обучался его отчим. Коррин хотела поступить в Брин-Мавр, но я настойчиво рекомендовала ей колледжи Вассар и Коннектикут — колледж в моем родном Нью-Лондоне.

Утром, обойдя дом вместе с Джоном Эмосом, я направилась в свою комнату, чтобы разобрать почту. Вдруг из вороха газет выпал огромный конверт, на котором было написано мистеру Кристоферу Фоксвор-ту младшему и обратный адрес: Медицинский колледж Гарвардского университета. Я была взволнована, но не хотела открывать его. Это должен был сделать Кристофер. Но я, на мой взгляд, тоже имела право узнать важные новости. Мои пальцы дрожали, когда я разорвала конверт.

«Уважаемый мистер Фоксворт, С глубоким удовольствием сообщаю Вам, что Вы зачислены на медицинский факультет Гарвардского университета. С глубоким уважением.

Декан…»

Письмо выпало у меня из рук, на него капали мои слезы. Слезы радости. Прижав письмо к груди, я направилась к Кристоферу. Но его нигде не было видно. Комната была закрыта. Комната Коррин тоже была закрыта. Вдруг я услышала приглушенный шум в конце коридора. Шум нарастал. Он был похож на смех.

— Коррин, — услышала я шепот, — что бы стало со мной, не найди я тебя? Как я смог бы жить? Ты — моя жизнь. Ты — смысл моей жизни.

— Шшш, — сказала Коррин, — нас могут услышать.

— Я не боюсь. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы все знали об этом.

Свет излучался из двойных дверей лебединой комнаты. Сжав в руке письмо, я приоткрыла дверь. На постели лежали полуобнаженные Коррин и Кристофер. Они обнимались и тесно прижимались друг к другу. Ее голова была откинута назад, губы были искусаны до крови и слегка разжаты. Кристофер целовал ее обнаженную грудь!

Я была ошеломлена и с шумом закрыла дверь. Голова у меня закружилась от ярости и ужаса. Кристофер и Коррин! Они были любовниками! О, Боже, они ведь были брат и сестра! Что я наделала! Что все мы наделали! Я упала на пол, теряя сознание. Что делать? Должна ли я бороться с ними? Или мне следует рассказать им всю правду? Покарает ли их Господь за содеянное!

Вдруг надо мной склонилась фигура Джона Эмоса:

— Что случилось, Оливия? Почему ты лежишь на полу?

И вдруг его проницательные глаза увидели свет, исходящий из лебединой комнаты.

Он ворвался туда и увидел Кристофера с Коррин на лебединой кровати.

Казалось, Джон Эмос воплотил весь гнев Божий в своих проклятиях.

— Грешники! Осквернители! Как вы посмели опорочить этот дом? Весь гнев Божий выльется на вас. Это мерзкое, похотливое святотатственное кровосмешение. Бог сошлет ваши души в ад!

Я попыталась подняться, но Джон Эмос быстро захлопнул дверь — Ты — сумасшедшая женщина.