— Ты должна сосредоточиться на том, что нам предстоит, Оливия, — добавил он, когда забирался ко мне в постель. — Так мы скорее сможем добиться успеха.

Он отбросил в сторону одеяло и набросился на меня. Его решительность и неистовство напугали меня. И вновь в его обращении со мной не было ни ласки, ни нежности. Я обернулась к нему, ожидая поцелуя, прислушиваясь к нежным и ласковым словам, готовым слететь с его губ, но лицо его по-прежнему было твердокаменным, а небесно-голубые глаза были все такими же безжизненными. Казалось, он обратил весь свой взор внутрь себя и игнорировал весь окружающий мир. Что привиделось ему во время нашего совокупления? Может быть, ему привиделась Аманда Биденс, я или его мать? А может быть, еще кто-нибудь? Может быть, он занимался любовью с воображаемой партнершей? Звучали ли в его сознании слова любви? Это было нечестно.

Я откинулась на подушку и отвернулась от мужа. Меня трясло и бросало в дрожь. Когда же я почувствовала, как изливается его семя, то вновь посмотрела в его стеклянные глаза и прочитала в них лишь одно желание, чтобы это семя достигло своей цели. Когда все было позади, он упал на меня и тяжело задышал, словно лишившийся сил марафонец, но я была признательна ему за то, как нежно он прижался к моему телу. В этом, по крайней мере, ощущалась теплота.

— Хорошо, — пробормотал он, — хорошо, — и оттолкнул меня.

Затем он надел халат и долго разглядывал себя, стоя перед зеркалом, как будто его отражение могло поздравить его с победой. Ему что-то очень понравилось в собственной довольной улыбке, и он улыбнулся мне.

— Я надеюсь, Оливия, — добавил он, — ты окажешься такой же плодовитой, как я и ожидал.

— Ты не властен над природой, Малькольм. Природа — не твой и не мой слуга.

— Я хочу сына, — повторил он. — Я женился на тебе, потому что ты — серьезная женщина, которая может стать хозяйкой большого дома, но также и потому, что у тебя здоровое тело, которое даст мне детей, так необходимых мне.

Я взглянула на него, не в силах ничего ответить. Глаза его были суровы, он был для меня совсем чужим.

Все, что он сказал, было безусловной правдой — женщина должна быть хорошей женой, хозяйкой в доме мужа, благоразумной и надежной, преданной, словом, такой, на которую мог положиться супруг, ну и, конечно, хорошим воспитателем для собственных детей; но во всем этом не хватало чего-то особенно значимого, а именно — любви.

Я стану жить в этом огромном доме и не буду ни в чем нуждаться. Люди, которые живут внизу в долине, в маленьких домиках, имея при этом небольшой доход, будут завидовать мне всякий раз, когда я буду спускаться в долину, но в этом огромном доме Фоксворт Холла вряд ли сможет вырасти что-то здоровое, сильное, красивое, если отсутствует любовь, чтобы взлелеять все это.

Я подумала о всех призраках и тенях, сырых и темных углах, тускло освещенных коридорах, холодных, наглухо запертых комнатах, пыльном и сером чердаке, заполненном мертвым прошлым, и содрогнулась.

— Малькольм, когда ты впервые взглянул на меня, когда ухаживал за мной, ты испытывал, вероятно, глубокие чувства, которые…

— Будь любезна, Оливия, не заводи разговор о чувствах. Я и слышать не хочу о звонящих колоколах и о том, как мир окрашивается в розовый цвет. В письмах моей матери очень много подобных глупостей.

— В письмах?

— Она писала моему отцу, когда он ухаживал за ней.

— А где эти письма?

— Я сжег их, обратил их в пепел и дым, каким они, по сути, и были. Завтра у меня очень тяжелый день, Оливия, — добавил он, желая, видимо, сменить тему разговора. — Счастливого сна, — пожелал Малькольм и с этими словами вышел из спальни.