Неужели Малькольма нисколько не волновало мое здоровье? Ни доктор, ни я не ожидали столь бешеного отклика со стороны мужа. Его лицо стало пунцовым, и он закусил нижнюю губу, чтобы не наговорить лишнего. Затем он отступил назад, бросая взгляды то на меня, то на доктора, то снова на меня.

— Вы вдвоем сговорились против меня?

— Простите, сэр, — начал доктор Брэкстен.

Он был солидным мужчиной, которому было далеко за пятьдесят, и пользовался большим уважением в профессиональных кругах. Лицо его побледнело и стало одного цвета с прядями седых волос. Его большие, по-рыбьи выпученные глаза, увеличенные толстыми линзами очков, еще больше расширились.

— Вы спокойно стоите и рассуждаете о том, что у меня больше не будет детей? Не будет дочери? Да, но почему? Да как вы смеете, сэр? Как вы смеете утверждать подобное?

— Все дело в том, Малькольм, что последняя беременность была очень тяжелой и…

— Я ничего больше и слышать не хочу, — прибавил Малькольм и посмотрел на меня взглядом, полным ненависти. — Я ничего не хочу слышать об этом, вам понятно?

Затем он стал вращаться, словно марионетка на пружинах, и с шумом вылетел из комнаты.

Доктор Брэкстен был крайне смущен, я не хотела его больше задерживать.

Меня потрясло отношение Малькольма, но к тому времени я уже закалилась от его ужасных реплик и бешеных тирад. Он больше не заговаривал об этом, и я не затрагивала эту тему. Он был не тот человек, который готов был проявить сочувствие к семье и испытывать радость от общения с детьми. Казалось, он игнорировал Малькольма и винил Джоэла за то, что тот не родился девочкой, дочерью, которую, как я поняла много позднее, он так хотел иметь. Он совершенно не переносил плача Джоэла, и целыми днями он не заходил к детям и не беседовал с ними. Если Мал его совершенно не волновал, то к Джоэлу он относился, как людоед. Не дай бог, ребенок испачкает пеленку в его присутствии или уронит пищу на пол, когда Малькольм находится рядом.

Порой мне казалось, он стыдился такой маленькой семьи, словно эти двое детей запятнали его мужское достоинство. Лишь когда Малу исполнилось три года, он впервые пригласил нас всех вместе на прогулку.

Мы отправились с экскурсией на его суконные предприятия. По дороге он все время что-то объяснял и показывал сыну, словно тот ясно все понимал.

— Вскоре все это будет твоим, Мал, — сказал он, обращаясь к нему, словно Джоэла и не существовало, или он вовсе ничего не значил. — Я надеюсь, что ты все расширишь и превратишь наше дело в империю Фоксвортов.

Мы возвратились в Фоксворт Холл весенним солнечным днем. На деревьях вот-вот должны были распуститься листья, чтобы приветствовать яркий солнечный апрельский день. Мальчишки пальцем показывали на дроздов, находивших и съедавших свежих червячков в зеленой траве; они резвились и хихикали, как веселые молодые барашки. Когда я вошла в дом, мне навстречу бросилась миссис Штэйнер.

— О, миссис Фоксворт. Я так рада, что вы вернулись. Вам пришла телеграмма из Коннектикута сегодня утром. Наверняка, что-то очень важное.

Сердце мое сжалось от волнения. Что это могло значить? Я разорвала конверт, и тут же миссис Штэйнер склонилась над моим плечом.

«Оливия Фоксворт. Точка.

С глубочайшим почтением, величайшим сочувствием и прискорбием извещаем вас о том, что ваш отец был призван к себе Господом. Точка».

Похороны запланированы на седьмое апреля.

Я смяла телеграмму и прижала ее к груди, внутри меня все было пусто от горя. 7 апреля было уже завтра. Маленький Мал дергал меня за юбку.

— Мамочка! Мамочка! Что случилось, и почему ты плачешь?

Малькольм выхватил у меня из рук скомканную телеграмму и прочел ее.

— Малькольм, я должна немедленно ехать, я должна ехать следующим поездом! Он же сурово ответил мне:

— Что ты собираешься делать с мальчиками?

— Малькольм, я оставлю их с тобой.