Она привела ее в восторг.

— Это похоже на убежище. Да.

— Этот дом такой увлекательный, такой таинственный. Я должна расспросить Гарланда об этой комнате.

— Будь любезна, — попросила я. — А затем ты передашь мне его рассказ. Я показала ей дверь в чулан.

— Будь осторожна, — попросила я, когда она оглянулась на меня. — Над первой ступенькой есть шнур. Дерни за него, и на лестнице загорится свет.

Она дернула за шнур, но лампочка не загорелась. Я еще раньше ее вывернула.

— Должно быть, перегорела, — сказала я. — Забудь об этом.

— Ничего, пустяки. Мне все отлично видно.

— И помни, что я просила тебя не подниматься наверх.

— Не будь, пожалуйста, старой ворчуньей, Оливия. Это пустяки.

— Ну, иди. Я буду читать внизу, в передней гостиной.

Она стала подниматься, а я закрыла за ней дверь. Я услышала прерывистое дыхание и смех. Сердце бешено колотилось у меня в груди. Мрак, темнота, эти скрипучие ступеньки и половицы — все это было так опасно для женщины, которая собиралась рожать. Какая доверчивая дурочка, подумала я и отвернулась. Что бы с ней ни случилось, я буду далеко и не смогу ей помочь. Я ее предупреждала, и меня не за что винить.

Я выбежала из комнаты и побежала через все северное крыло. Я не торопясь уселась в гостиной и начала читать, как пообещала Алисии. Мне было трудно сосредоточиться. Всякий раз, когда я поднимала глаза к потолку, то представляла себе, как она спотыкается и падает, может быть, ударившись головой об один из этих сундуков или шкафов.

Позднее, когда я расскажу об этом Малькольму, как это все случилось, он будет благодарить меня. Может быть, немногословно, но, наверняка, благодарность прозвучит. А, может быть, она уже не будет порхать по дому, вызывая улыбки на всех лицах? Может быть, выкидыш отразится на ее красоте, и темнота навсегда окутает ее очи? Отчаяние смоет все ослепительное очарование с ее лица. Голос ее станет более низким и грубым, утратив свою мелодичность. Малькольм уже не будет больше очарован ее болтовней и обольстительными чарами. Когда мы вновь соберемся за обеденным столом, и она вновь заговорит, в тот момент мы все утратим слух.

Я и не заметила, сколько прошло времени, но когда Гарланд и Малькольм прибыли домой, она еще не спустилась. Конечно, первым делом Гарланд спросил о ней.

— О, дорогой, — ответила я, — я сидела здесь, полностью погрузившись в чтение. Она отправилась на чердак довольно давно.

— На чердак? Зачем?

— Чтобы осмотреть его. Ей стало скучно.

— На чердак? — переспросил Гарланд. Его лицо вдруг потемнело.

— Ей не следовало подниматься туда.

— Я ей так и сказала, но она настаивала на своем. Она обозвала меня старой ворчуньей за то, что я отговаривала ее от этого и все равно отправилась наверх.

Он выбежал из комнаты и поднялся по винтовой лестнице. Малькольм стоял в дверях, наблюдая за ним, а затем повернулся ко мне. Никогда прежде я не встречала такого холодного взгляда. Это был странный взгляд, смесь страха и гнева, подумала я. Казалось, он открыл во мне что-то новое, чего не смог заметить раньше.

— Вероятно, тебе следовало бы пойти вместе с ним и посмотреть, не произошло ли что-нибудь, — заметила я.

И вдруг на лице его появилась кривая улыбка, он развернулся и вышел. Вскоре после этого я услышала голос Гарланда, и поторопилась в зал.

— Все в порядке? — спросила я.

Он торопился в южное крыло дворца.

— Что? О, да. Можешь себе представить? Я нашел ее, стоящей перед зеркалом и примеряющей, что бы ты думала, одно из старых платьев Коррин.