Единственное, что смог предложить годрландский конунг, — это выдать девок за похитителей, но сарапы лишь посмеялись, сказав: «Не может быть у женщины пятьдесят мужей! Да и кому она нужна такая? Песчанки ведь не берут в мужья всякого, кто побывал в их постели».

Набианор сказал, что его воинам нужны развлечения, а «хорошие дочери сидят дома и покидают его стены всего лишь раз и только для того, чтобы перейти в дом мужа». Еще напомнил про покушение на него самого. «Я наказал лишь убийцу, а должен был покарать весь город, что взрастил, выкормил и обучил его! Но я пощадил вас и не отдал Гульборг на откуп своим воинам, хотя они и горели желанием отомстить за меня!»

Конечно, Милий не стоял возле пророка, когда тот говорил эти слова, но я верил, что Набианор мог такое сказать. Он ведь и впрямь весьма милосердно поступил. Что такое несколько опозоренных девок? Шелуха по сравнению с целым городом. Пророк даже не уничтожил род Клетуса, до сих пор не сыскал всех его хирдманов, хотя достаточно было бы сжечь, скажем, по одному дому со всеми его обитателями на каждой улице, и кто-нибудь бы что-нибудь припомнил.

Я выждал несколько дней. И вроде бы слова Милия подтверждались: больше никого к пророку не призывали. А вот погромы, которых при Набианоре толком не было, участились. Даже к нам вломился десяток сарапов. Только увидав, что тут лишь северные воины без баб и без золота, они сразу поскучнели. Обыскивать весь дом они поленились, потому наши фагры остались незамеченными.

А спустя еще седмицу вообще всё затихло. В гавани кораблей становилось меньше и меньше, сарапские войска постепенно уходили. Снова проклевывались чудом уцелевшие оборванцы и снова усаживались в людных перекрестках, жалобно протягивая увечную культю.

Я же вплотную насел на Хотевита. Совсем скоро на земли Альфарики придет весна, растают реки, и можно будет воротиться домой. А золота, что Жирные обещали вернуть давным-давно, мы так пока и не увидели.

Один раз я не сдержался и своротил ему нос набок, когда услыхал те же самые отговорки, что и сразу по приезду в Гульборг. Столько месяцев прошло! Я скоро сам по-фагрски начну говорить! Скоро привыкну жрать траву, политую оливковым маслом! Того и гляди, сбрею бороду и напялю на себя бабские тряпки! А у него всё «нету золота, долг не вернули, скоро богатейший купеческий род по миру пойдет»… Как же Жирные по миру пойдут, если в их мошне затерялись наши товары на две с половиной тысячи илиосов? А еще Хотевит блеял что-то про корабли, которые должны прийти по весне, и уж вот тогда-то он непременно расплатится. Вот я и погорячился! Дагна налетела на меня, будто наседка на коршуна, хорошо хоть догадалась оружие в руки не брать, иначе бы и ей досталось.

— Надоели отговорки! — в конце заявил я. — У меня в хирде нынче сам Феликс Пистос, сын нашего покровителя. Пойду к законникам! Глянем, что они скажут! Так что продавай и коней, и рабов, и дома и готовь мое золото! А ты, Дагна…

И я сплюнул ей под ноги.

Какая баба была! Честная к друзьям, хитрая к врагам. Настоящий воин, а не баба. Будто забыла, что из-за нее мы бежали из Раудборга, словно крысы. Из-за нее поверили Жирным и передали товар Хотевиту. Из-за нее сделались врагами живичам. Из-за нее Альрик перешагнул грань и больше толком не очнулся. Из-за нее мы просидели всю зиму в жарком Гульборге и едва не попались Набианору! А она теперь, значит, морду кривит и будто ничего не знает? Дрянь живичская!

Вот это всё я ей и высказал. Дагне хватило стыда опустить голову да глазки потупить, но что мне с того?

Так что я отправил Феликса, Хальфсена и Милия к законникам. Пусть затевают тяжбу! Слово Сатурна Пистоса, пусть и попавшего под ворожбу Набианора, всяко повесомее будет, чем слово иноземного торговца! Хвала Скириру, ворожба пророка не сделала нашего покровителя подлецом. Напротив, Сатурн Пистос вспомнил, что обещал нам помощь в возврате долга, и вознегодовал из-за коварства Жирных.