|
Эгиль начал с конца, и вернулся к началу, рассказав о Брагги. Как он пирует в великом Браггихольме, обернутый в роскошные одежды и красивые меха. И как он строил Браггихольм вокруг последнего священного дуба эльфов. Эгиль говорил, и словно бы в сумраке древнего чертога сгустились тени, и люди увидели ту войну с лесными альвами, когда каждая тень в лесу могла оказаться укрытием, из которой в тебя вылетит отравленная стрела. Страшное время, когда не было херсиров, и только храбрость и огонь могли защитить людей от Дикой Охоты и нелюдей, что выплескивались на стадиры из тьмы бесконечных лесов. Эгиль пел и о более древних, и темных временах, когда варги выли за стенами стадиров, голодом выдавливая людей в их пасти. Как огромные огры приходили и ломали стены людских домов, и пожирали тех, кто не смог спастись. Как холод и голод преследовали людей как ночь преследует день.
И всегда, в самом центре сражающихся против очередной беды, был Брагги. Не будучи великим героем, он не мог сразить всех чудовищ. Будучи один, он не мог поспеть везде. Но бог никогда не давал людям опустить взор вниз, и выронить оружие наземь. Бог не пел заклинания. Брагги пел песни, те что разжигали огонь в глазах, и придавали силу рукам. Он сплетал стихи в хитрые путы, что связывали испуганных людей вместе, и не давали им бросить друг друга перед лицом самых страшных кошмаров. Брагги бил словами по народу севера, как кузнец бьет железо молотом. Придавая людям форму, и прочность. И так, век за веком, Брагги выковал великий народ. Деяние, которое не может превзойти ни герой, ни самый искусный кузнец, ни даже чародей. Торвальд не сразу понял, что драпа закончилась, и в Браггихольме стоит тишина, прерываемая лишь потрескиванием углей в очагах. И сразу же Торвальд понял, что драпа что услышал он сегодня, лучшая из всех что были. И, возможно, лучшая из тех что будут. И тогда Брагги сказал: — Я приговариваю тебя, Эгиль Черный, к изгнанию. Тебя, и всех кто был с тобой, и кто захочет пойти с тобой. Я дам тебе корабль, чьи весла двигают руки мертвецов, и ты поплывешь на нем, через Внутреннее Море, и Большую Реку, в глубину Южных Земель. И не вернешься, пока не найдешь то, что навсегда изменит нашу жизнь, сделав её счастливее. Или то, от чего ни я, ни народ севера, не сможем отказаться. Брагги махнул рукой, и стоявшие рядом с Эгилем хирдманы взяли его под руки, чтобы увести. Небрежно стряхнув их с себя, Эгиль Черный коротко кивнул богу, и вышел прочь так, словно это он сам решил уйти. Когда Эгиль ушел, и разговоры снова начали заполнять тишину тихим гулом, Брагги встал, и вышел на середину чертога. Четверо работников вынесли вперед и установили большое кресло Брагги. В которое уселся Оддрун, устроив рядом копье. Торвальд уже видел такое. Так Брагги встречал послов с юга. — Осталось последнее дело. Торвальд! — позвал Брагги, и Торвальд долго соображал, к кому это он обратился. Брагги мягко, но настойчиво повторил — Торвальд Большие Объятия, встань рядом с Оддруном. Пока Торвальд делал, как было сказано, Брагги раздал указания всем остальным, кто был в чертоге. Указания в основном сводились к тому, чтобы выглядеть тупыми, пьяными, и злобными. — То есть примерно как всегда — закончил Брагги напутствие — И пусть говорит только Торвальд. Все что скажет южанин, мы обсудим потом. Сам бог скрылся в нише у музыкантов. Там было углубление в полу, и специальная скамья, сидя на которой Брагги казался не выше обычного человека. Спрятавшись за лирой, сам бог мог хорошо видеть происходящее, а вот разглядеть его, если не знать, куда смотреть, было не просто. Торвальд растерянно стоял, облокотившись на стул Брагги. — Встань поскромнее — фыркнул Оддрун. Торвальд выпрямился, и хотел сложить руки за спиной, но обнаружил, что забыл оставить кубок, и мимодумно отхлебнул от него. Мед попал не в то горло, и Торвальд закашлялся. |
