Тем временем, на пригорок поднялся ярл Хрейн со своими людьми. И их было поменьше, чем вчера. Наверное, готовят отход в случае проигрыша. Или сбежали. Такое часто бывает, если предводитель теряет удачу, а Хрейн уже показал себя неудачником. Проиграл бой на острове, потерял людей и сына и по сути уже уступил в суде. Три раза. Три провала. Странно, что хоть кто-то с ним остался.

— А где Эрн? — крикнул Хрейн. — Неужто остатки разума покинули его, и он сбежал в лес?

Ульверы расступились, и сакравор медленный и могучий, как медведь, выступил вперед. Он был без доспехов. Тонкая полотняная рубаха, поверх которой лежал крошечный топорик — амулет, что раньше носил ярл Сигарр, штаны да обувь. И огромная секира.

Откуда-то вынырнул вчерашний тщедушный человечек, глянул на Эрна, затем на Хрейна и объявил:

— Бой до смерти. Три щита. Сходить со шкуры нельзя!

Конунговы люди вчетвером приволокли огромный сверток, раскатали его, и я увидел шкуру какого-то колоссального зверя. В распластанном состоянии она была длиной в десять шагов и шириной в шесть, насыщенного цвета крови. Короткий мех ровным слоем покрывал ее, утолщаясь посередине.

— Что это за зверь такой? Неизвестная тварь? — спросил я у Хвита, но даже всезнающий скальд не смог ответить.

За Хрейна вышел биться один из его лучших хускарлов, семирунный Рун. Как я понял из его слов на суде, Эрн убил его жену и ребенка в доме Хрейна, потому он хочет отомстить. Ну или помереть. Тут как получится. Но Рун выглядел сегодня иначе. На нем была кольчуга плотной вязки, шлем с лицевой пластиной, закрывающей лоб и переносицу, кожаные наручи. На поясе висел топорик, о котором мне приходилось только мечтать. Металл отблескивал звездным светом, значит, при его ковке туда вмешали истолченные кости тварей. Это делало лезвие менее хрупким, но при этом прочным, и зарубки на его острие появлялись гораздо реже. Ну и щит. Хрейн не поскупился и дал хороший щит, с внешней стороны обтянутый толстой кожей, хотя вряд ли он переживет битву.

Впрочем, дело было даже не в его оружии или доспехах.

Вчера Рун показался мне обычным хускарлом, даже напомнил отца: рыжий, бородатый, коренастый, равнодушный и как будто обреченный. Словно после смерти семьи он уже не хотел жить. Сейчас же у него только что дым из ноздрей не шел: взгляд дикий, морда красная, и он все время потряхивал щитом. Замрет и снова тряхнет.

— Заходите на шкуру! — прикрикнул тщедушный. — Да свершится воля богов!

Да свершится.

Оба бойца встали на кроваво-красную площадку и остановились. Я думал, что сакравор сразу кинется и зарубит Хрейнова человека, но он не спешил.

Я, конечно, безумец и храбрец, каких мало, но даже мне сложно просто так взять и убить кого-либо. Как и опытным тертым воинам. Поэтому перед битвой один на один противники обычно сражаются словами: кидают оскорбления, насмехаются друг над другом, распаляют себя. Некоторые напиваются. Некоторые доводят себя до бешенства. Есть и такие, что могут с холодным сердцем и умом перерезать горло собутыльнику, улыбаясь при этом, но их обычно сторонятся.

Не знаю, что сожрал или выпил Рун. Он явно был не в себе, ибо заорал и бросился к сакравору, высоко задрав щит и замахнувшись топориком. Эрн небрежно чиркнул секирой по низу. Рун подпрыгнул и рубанул сакравора по голове, в последний момент извернулся, ударив в бок. Негромкий лязг металла о металл разнёсся над затихшей толпой. Первый удар Эрн легко отбил секирой, хотя видит Фомрир, с секирой куда проще нападать, чем обороняться.

Хрейнова поединщика эта неудача не смутила. Покраснев еще сильнее, он осыпал Эрна ударами со всех возможных сторон. Будто сучья у дерева рубил. Сакравор стоял как скала — неподвижно и непреклонно.