Отец глотнул остывший напиток, чуть скривился из-за кислинки.

— Уже тут, в Хандельсби я услышал, что Скирре хотел своего сына Роальда отправить к конунгу. Тот лишь немногим был старше Магнуса. Наверное, ярл хотел, чтобы Роальд стал заплечным у Рагнвальдссона. Я видел, глянулся ты чем-то сыну конунга. Может, сам станешь его заплечным?

Я аж поперхнулся.

— Я? Заплечным?

— Так не у босяка бескорабельного, а у конунгова сына!

— Не по мне такое! За другим ходить да его жизнью жить…

Эрлинг потрепал меня по плечу:

— Не бухти. Пошутил я. Знаю, что не сможешь вторым. Ладно, пойдем спать. Посмотрим, что завтрашний день нам принесет.

Всю эту ночь мне снился один и тот же сон. Как Торкель Мачта отрубает руки и голову дяде Ове. Голова подкатывается к моим ногам. Я ее поднимаю, а оттуда смотрят мертвые глаза моего отца.

* * *

Дом слушаний был забит до отказа. Мы еле протиснулись через толпу бородатых мужиков, каждый из которых был выше меня на голову или две. Ингрид намотала распущенные волосы на руку, чтобы не оставить их на поясных пряжках зрителей. Отец хмуро растолкал всех широкими плечами и рухнул на скамью, в этот раз покрытую расшитой синей тканью.

Другая скамья была уже занята. Там сидел грузный хускарл с животом, похожим на бочонок. Видать, немало он выхлебал пива за свою жизнь. И вид у хускарла был вовсе не грозный, скорее, миролюбивый и располагающий к себе. Почти как у владельца хорошей харчевни, к которому заглянули богатые гости.

Сразу же вошли Рагнвальд с сыном и уселись на троноподобных креслах. Снова выскочил тощий человечек, развернул белую тонкую тряпицу и только хотел начать, как конунг сказал:

— Не нужно. Лендерман Эрлинг по прозвищу Кровохлеб, какая у тебя обида на ярла Скирре?

Люди в зале зашумели, заворчали. Я услышал бранные слова в сторону моего отца. Здесь что, собралась вся родня вырезанных им карлов?

Отец поднялся, медленно обвел зал взглядом, и все понемногу стихли.

— Я Эрлинг по прозвищу Кровохлеб, лендерман Сторбаша и окрестных деревень. Во время войны с Карлом Пришлым я был молодым карлом. Четыре руны. Столько же, сколько сейчас у моего сына. Я выполнил приказ моего конунга и за то был пожалован землями. Если кто затаил обиду с тех времен, тот может вызвать меня на бой и поквитаться.

— И помните, что ваша обида — не только на руку, державшую меч, но и на голову, которая ее направила, — тут же осадил всех конунг.

— Я правлю землями честно: по закону и по обычаю, — отец говорил тяжело, нехотя. Не любитель он молоть языком. Как, впрочем, и я. — Прошлым летом мой сын принес свою первую жертву, но не откликнулись ему боги. Отвез я тогда его на время в отдаленную деревню Растранд, к брату моей жены. А когда вернулся за ним, то нашел лишь сожженные дома да воняющие трупы. Лишь брат жены был положен в огонь, голова отдельно от тела. Сына своего я там не нашел. То ли увезли его в рабство, то ли убили и бросили с остальными, а я не смог узнать его кости.

Эрлинг сжал кулаки.

— Может, война началась? Может, лихие разбойники налетели? Может, выследил кто моего сына за мои прошлые поступки? Я вернулся в Сторбаш, думая, как сказать жене, что ее единственный ребенок мертв. Но там меня встретил сын, живой и невредимый. Сказал, что в Растранд приплыл корабль во главе с Торкелем Мачтой, он привез однорунных щенков. Чтобы они получили еще по руне-другой, убивая безоружных рыбаков, детей и стариков. Торкель убил брата жены, отрубил ему руки и голову.