После мы разбежались по домам. Точнее, не по домам. В Вардрунн в дом нельзя вносить запах крови. Мы с Тулле пошли в сарай, где сняли плащи, маски, счистили малейшие капельки крови с себя и прокрались тихонечко в тепло и уют.

На следующий день празднество продолжилось, хотя и ночью музыка не стихала. Я заметил, что многие личины, запомнившиеся вчера, куда-то запропастились, зато появились новые. Видать, в Хандельсби люди заготовили не один, а несколько разных нарядов. Мы также веселились, выли, прыгали, убегали от трубы. Вроде бы ничего особенного.

Но все мы знали, что где-то в скрытом месте сейчас совершали ритуалы мамировы жрецы, жгли припасенные с лета ароматные травы, пели слова особые. Посылали весточку загулявшим богам. Нельзя, чтобы Бездна смотрела в их сторону, чтобы почуяла волшбу.

Говорят, некогда в один хутор пришел чужой да так и остался жить. Выказывал он много разумения, подхватил ремесла, добавил в них толику своего ума. Уважение к нему имели все обитатели хутора. На Вардрунн они натянули личины, стали бить в бодраны и кричать, знали, что ближайший жрец уже ушел далеко в горные пещеры и зажег первый огонь. Чужак же посмеялся над обычаем, сказал, что давно уже оглохла и ослепла Бездна, и чрево ее, некогда без счета порождающее тварей, иссякло. Боги же, нагулявшись, вернутся сами. Послушались его хуторяне, решили переждать темные дни в доме, в тепле и уюте.

Больше никто ту семью живьем и не видел. Соседи прислали карла, да тот увидел лишь пустой двор. Ни скотины, ни людей, ни следа их. А на жреца местного в ту зиму беспрестанно нападали то звери, то твари, потому завалил он вход в пещеру да так и остался там навечно, выполнив свой долг перед людьми.

Говорят, что чужак тот в Вардрунн рожден был. Ходил по землям, смущал умы людей.

Во вторую ночь закололи тринадцать черных овец.

В землях северян ночь стоит не седьмицу, а много дольше. Есть острова, на которых тьма длится и две седьмицы, и три… Значит, обиталище Бездны находится на севере. Когда стану сторхельтом, навещу те края, проведаю старушку.

В третью ночь убили собак, что защищают стада и предостерегают от тварей селения.

Личины горожан всё больше покрывались кровью, красных и желтых глаз почти не разобрать. Мой волчий плащ уже не походил на белый. И я внутри пачкался вслед за ним. Будто дыхание Бездны проникало в меня с каждым вдохом.

На четвертую ночь на площади разорвали тринадцать черных свиней. Их крики походили на человечьи больше, чем наши.

Я возвращался, счищал кровь и падал замертво, без снов. Вставал тяжело. Старуха смотрела на нас с жалостью, варила густые сытные похлебки с желтыми пятнами жира, щедро наливала пиво, грела воду.

В пятую ночь жертвами стали черные коровы.

Я устал. Не телом. Пятирунного плясками да визгами не вымотать. Может, бесконечная ночь тяготила с непривычки? После такого невольно прислушаешься к крикам сумасшедшего, который считает солнце богом.

На шестую ночь на площадь привели лошадей. И кто-то из празднующих поднялся на руну.

Я же половину ночи отстоял с бодраном, усердно молотя рукой по тугой козлиной коже, палочки-то у меня не было.

В последнюю ночь на улицы высыпали все, даже старики и дети. Каждому приделали какой-то твариный признак: кому разукрасили лица, кому нарисовали лишние глаза и рты, кому пришили лишнюю штанину и набили ее соломой. Маски! Морды! Город шумел так, будто хотел разбудить не только богов, но и их прародителей в морях и горах. Гремели не только бодраны. Люди взяли в руки молоты, топоры, железные гвозди и просто чушки и стучали обо всё подряд. Малыши трясли деревянными гремелками. Улицы полыхали факелами. Подохрипшими голосами подвывали и мы с Тулле.

Снова выползло то чудовище, что и в первую ночь, извиваясь по улочкам, до писка пугая мелюзгу, зато детвора постарше визжала от восторга.