Озабоченность активной деятельностью башкирских повстанческих отрядов в северных и северо-восточных районах была столь велика, что Уфимской провинциальной канцелярии и Екатеринбургскому ведомству приходилось соотноситься при необходимости не напрямую, а окружным путем через Мензелинек.

Местная власть и курировавшие эти территории военачальники не могли долго терпеть такое положение и стали принимать срочные меры по охране и защите крепостей, организовывали, где только было возможно, пикеты. Шла интенсивная переброска на северо-восток Башкортостана дополнительных воинских подразделений, одна из которых предназначалась для снятия осады Катав-Ивановского завода.

По заданию генерал-поручика Суворова была основательно изучена складывавшаяся в главном очаге восстания ситуация, собраны сведения о формированиях, входивших в сводный отряд Салавата Юлаева, а также составлен подробный список их предводителей. В нем упоминались семь старшин Сибирской дороги, один старшина с Ногайской и отдельные представители Исетской провинции.

В представленном Суворову списке не было схваченного Шарыпом Кииковым Аладина Бектуганова и пойманного недавно Сагитом Балтасом марийца Изибая Янбаева.

В конце октября в руках командира одного из карательных отрядов — коллежского советника Тимашева — оказался Каранай Муратов. Кроме него вынуждены были сложить оружие Кутлугильде Абдрахманов, Каскын Хамаров, Сайфулла Сайдашев, Юламан Кушаев и Токтамыш Ишбулатов.

Заполучив уже несколько десятков важных повстанцев, гордый собой подполковник Тимашев со дня на день ожидал появления главного предводителя и его отца.

Как и многие другие, Салават тоже мог бы сдаться, тем более что с предложением покаяться и обещанием помиловать к нему обращался сам Потемкин. Но он в клочья разорвал письмо генерала, ибо никакой вины за собой не признавал.

Салават-батыр не считал себя преступником. Он ощущал себя защитником отечества и своего народа, страстно желая стать его избавителем. По глубокому убеждению Салавата, это было правое дело, и он даже не помышлял о том, чтобы ему изменить.

А между тем отход от восстания активных его участников стал принимать массовый характер. На тех, кто все еще продолжал сопротивляться, это действовало угнетающе.

Изменилось настроение и у Юлая Азналина. Встретившись с отцом, Салават удивился его унылому виду и с тревогой спросил:

— Уж не захворал ли ты, атакаем?

— С чего ты взял, улым?

— Так ты ж с лица спал!

— Нет, улым, не захворал я, — опустив глаза, с тяжелым вздохом произнес Юлай. — А вот положение наше трудное. Мой отряд — уже не тот, что прежде. Сильно потрепан. Уже полгода, как под заводом стоит. Вижу, удержать Катау-Иван нам не по силам. Кругом враги. Да и какой из меня, по правде говоря, воин на старости лет. Думаю вот, не убраться ли мне восвояси. Повинюсь перед губернатором и хоть остаток дней проживу спокойно.

— Я тебе в этом деле не советчик, атай, — отводя глаза в сторону, промолвил Салават.

— А ты мне позволишь уехать?

— Воля твоя.

Юлай совсем растерялся.

— Ты ведь у нас голова, улым. Вот и скажи напрямик, что мне делать.

— Голова-то голова, а ты все ж таки мой отец и к тому же человек знатный. Так что сам решай, как быть.

— А давай вместе уедем, — неожиданно предложил Юлай.

— Нет, атай, — отказался наотрез Салават. — Назад мне дороги нет. Я буду биться с карателями до последней капли крови. Это мой долг.

— Ну что ж, улым. Пусть бережет тебя Аллах. А я все же поеду. На мне вся наша семья.

— До встречи, атай. Хау бул. Кланяйся эсэй, детишкам, женушкам и всей родне. Пускай за меня не тревожатся.