— Зачем? Вы же военный. Никак надумали ученым стать по зверью?

— Ну, допустим, не по зверью, но такая мысль у меня есть — всерьез наукой заняться, — мечтательно произнес Николай и вдруг спросил: — А ты сам-то в Оренбурге или Петербурге учиться не думаешь?

— Думаю, конечно… Только где б я ни учился, хочу одного — сочинять, дастаны слагать.

Воспитанный с пеленок в духе почитания восточной поэзии, Салават на самом деле мечтал посвятить свою жизнь творчеству. Сказалась материнская закваска. Мир поэзии так и притягивал его к себе. Еще в пору отрочества, имея даже небольшой жизненный опыт, Салават стал задумываться над серьезными вещами — о судьбе родного народа и любимого Урала — и пытался выразить свои мысли и чувства в стихах:

— Когда мы отсюда уедем? — спросил Николай, поднимая голову от своих записей.

— Когда угодно.

— Надеюсь, пару дней мы еще здесь пробудем?

— Смотря по погоде… Видите, как потеплело? Коль и дальше так пойдет, дорогу развезет.

— Ну да, конечно. Мне ведь до Оренбурга еще добираться, — вспомнил Николай и решил не откладывать отъезд.

Салават не стал его отговаривать.

XIV

Проводив Николая Рычкова в Оренбург, Салават сразу же уехал на тебеневку, чтобы проверить перезимовавший гурт. На обратном пути он то и дело останавливался, чтобы полюбоваться оживающей природой. Заставившая себя ждать весна наступала стремительно. Под жаркими лучами солнца освобождалась и покрывалась нежной зеленью земля. Возвращавшиеся из теплых краев птицы, суетясь и крича, вили гнезда.

Одну из елей облюбовали воробьи, перелетавшие с чириканьем с одной ветки на другую. На стоящей возле самой дороги сосне устроился пестрый дятел. Постучав длинным клювом по высохшей ветке, он издал клик и упорхнул в ту сторону, откуда доносилось воронье карканье.

«Эх, не удалось показать Николаю тетеревиные и глухариные игры!» — пожалел Салават.

Вернувшись домой, молодой отец подхватил на руки сыночка и, растормошив его, стал играть, заставляя его подпрыгивать у себя на коленях и при этом приговаривая:

— Хатес, хатес, хатес ток, ты мой маленький сынок…

В это время появился Юлай.

— Улым, худые вести из Ырымбура.

Салават замер, уставившись на отца.

— Какие вести?

— Ко мне один человек из Ырымбура заезжал, про большую заваруху в Яицком городке рассказывал. Генерал Траубенберг, тот самый, с которым я в прошлом году за калмыками гонялся, велел казаков схватить за то, что народ баламутили. Но по дороге в Ырымбур их отбили. Тамошние казаки собрались после этого и стали генералу свои требования высказывать. А тот ни в какую. Прождали казаки дня три. Пока ждали, на улицах да на берегу костры жгли, чай распивали. Потом взяли иконы, кресты и к генералу всей толпой повалили. А тот стал палить в них из пушек. Много людей полегло, остальные разбежались в разные стороны. Но нашелся один смельчак, не испугался и с криком бросился, размахивая шашкой, против пушек. А за ним — остальные казаки. Генерала и еще кое-кого в куски изрубили, а тех казаков, что за него были, в зиндан заперли. Не поздоровилось тамошнему атаману Тамбовцеву и старшинам. Казаки их закололи, а после пошли богатых грабить.

— Страшное дело! И когда это случилось? — поежившись, спросил с волнением выслушавший рассказ отца Салават.

— В этом году, в январе.

— И что?.. Теперь нас пошлют на расправу с яицкими казаками?

— Да нет, такого приказа от губернатора Рейнсдорпа пока что не поступало. Сказывают, будто Абей-батша велела из Москвы генерала Фреймана послать.