Кровожадный князь Урусов учинил над башкирами расправу, пытаясь полностью сломить их вольнолюбивый дух. Он преследовал не только наиболее образованных, но даже тех, кто умел, всего-навсего, писать свое имя, вырывая им языки или вырезая вместе со всем родом. Женщин и детей Урусов отправлял в рабство.

Однако, несмотря на все его усилия усмирить непокорных башкир, подавить их волю к свободе и независимости, искоренить тех из них, кто стремился к знаниям, ему не удалось довести свои черные деяния до конца. Сраженный тяжелым недугом, князь отправился вскоре на тот свет.

Прошло немного времени после его смерти, как башкиры вновь подняли голову. В 1755 году движение за возврат башкирских земель, за отстаивание мусульманской религии и культуры было начато муллой Батыршой Алиевым.

Но и этот бунт был подавлен царскими карателями со всей жестокостью. А руководил их действиями первый губернатор Оренбургской губернии Иван Неплюев.

Расправившись с повстанцами, Белый царь и его приближенные и вовсе перестали считаться с башкирским народом. Тесня местное население, колонисты бесцеремонно заселяли принадлежавшие ему земли, вырубали леса, отстраивая на вероломно захваченной территории крепости и один завод за другим.

Пока отец об этом рассказывал, Салават словно наяву видел жуткие картины насилия, разбоя и тяжело при этом вздыхал. Сердце его наполнялось нестерпимой болью.

— А Рычков? Он никого не убивал? — дрожащим голосом спросил он.

— Как будто бы нет, — тихо ответил Юлай.

— Ты говорил, он ученый человек…

— Еще какой ученый!

Немного подумав, Салават спросил опять:

— Атай, а к тебе он как относится?

— Ничего худого я от него пока что не видал. Когда губернатор Рейнсдорп меня вызывает, я встречаю у него иной раз Рычкова. И до того приветливо он с тобой разговаривает, прямо за душу берет. Только, сказать по правде, я все равно не очень-то ему доверяю. Кто знает, что у него на уме. Может, он замышляет чего и нарочно к нам подходы ищет, чтобы побольше выведать, настроение наше узнать.

— А когда он снова сюда заявится, как ты его встретишь? — не унимался Салават.

— С такими образованными людьми общаться нужно, улым. И потом, я ведь старшина. Я не должен терять доверие русских турэ. Даже если я не согласен с ними, показывать этого никак нельзя… А что я чувствую, видя, как грабят мою страну, мало кто из них догадывается. Они, верно, думают, что я никчемный и бестолковый, преданный батше старшина. Потому никто так и не проведал, что я в свое время людям Карахакала и Батырши помогал. Аллага шюкюр, тогда пронесло. И впредь надобно осторожность соблюдать. Вот так и приходится жить, улым, угождая властям…

Вошла Мюния и, прерывая беседу отца и сына, сообщила:

— Обед готов, мойте руки.

Юлай вышел из юрты. Подойдя к средней жене, державшей наготове медный кумган, он ополоснул руки, вытер их насухо о чистое вышитое по краю полотенце, затем, устроившись на взбитой подушке, положенной на расстеленной прямо на земле кошме, промолвил «бисмилла» и потянулся к большому деревянному блюду, наполненному дымящимися кусками конины.

Вслед за ним принялись доставать мясо другие домочадцы, включая жен и сыновей с невестками. Лишь Салават, находившийся под тяжелым впечатлением от увиденного по дороге и только что услышанного, так и не смог притронуться к своей доле.

— Ты почему не ешь, сынок? — озабоченно спросила Азнабикэ.

— Не хочется, эсэй.

— Уж не захворал ли? — еще больше встревожилась мать.

— Ну что ты, эсэй.