— Поплыли! — нетерпеливо скомандовал секретарь, и все четверо устремились к лодке.

— А где стульчик для арестованного?

Прокопов оглядел камеру и недосчитался.

— Постоит, блядина курляндская, — пробормотал Хрущов, раскладывая на столе бумаги и писчие принадлежности. — Ты за писаря сегодня, Прокопов. Грей свой мангал, Пушнин, клиент вот-вот пожалует.

— Разве мы никого больше не ждём? — удивился Аксёль, ибо с высокими персонами всегда лично беседовал папа нуар, Андрей Иванович Ушаков.

— Его светлость господин Ушаков прибудет утром, в составе высокой комиссии по винам герцога Курляндского, — пояснил Хрущов. — Не выделывайся, Пушнин, переоденься и готовь дыбу. К утру все вины должны быть признаны и нами подробно описаны. А ты, доктор Леталь, чего ждёшь? Осмотри задержанного — сильно ли избит, может ли дойти до камеры? Конвой, проводите доктора.

Ван Геделе покорно поплёлся по коридору следом за караульным.

У главной камеры, закрытой аж на целых два замка, дежурила стража. Курили, ржали, но завидев доктора в солидной бобровой шубе, притихли и вытянулись по обе стороны дверей.

— Отбой, я лекарь, — разочаровал их Яков. — Как там ваш арестованный, валяется в прострации?

— Сидит, — отвечал растерянно стражник, явно не ведавший сложного слова «прострация».

— Уже хорошо.

Стража отомкнула замки, караульный вошёл вслед за Ван Геделе и встал у двери.

Герцог и в самом деле оказался красавец, с фингалом, не хуже, чем у гвардейца Сумасвода — оба, видать, отвели душеньку в молодецкой драке. Он сидел на койке, уронив голову на руки, и чёрно-белые, перец с солью, волосы торчали в разные стороны, как у ведьмы. И да, из одежды на герцоге была только шуба и сапоги гвардейца Куницына.

— Я должен осмотреть вашу светлость, — позвал Ван Геделе.

Герцог поднял на него безумные драконьи глаза, чёрные, как зимняя речная вода.

— Подойди и осматривай.

Ван Геделе скосил глаза на конвойного — тот стоял, клевал носом — ночь всё-таки. Доктор приблизился, посмотрел критически на фингал, проверил, целы ли ребра.

— Что с мальчиком? — почти беззвучно, одними губами, спросил герцог, и Ван Геделе не сразу понял, о ком это он, потом догадался — о маленьком дюке.

— Его не будут пытать, — так же беззвучно проговорил доктор, делая вид, что осматривает герцогские глазные склеры.

И он готов был дать руку на отсечение — без всякого света чёрные глаза вдруг изнутри зажглись, как у кота. Что-то некрупное благородной тяжестью опустилось в карман докторского камзола — и никто бы не смог проследить движения руки, подложившей это тяжёленькое что-то.

— Всё равно, передайте палачу. За мальчика, — прошептал герцог.

Конвойный наконец-то проморгался.

— Что он там шепчет?

— Рёбра болят, — перевел Ван Геделе. — И вообще, почему он у вас так избит? Живого места нет.

— Сопротивлялся аресту, — довольным голосом объяснил конвойный.

— Все с вами ясно, изверги. Вы в силах дойти до кабинета дознавателя, ваша светлость? — обратился Ван Геделе к герцогу, и тот улыбнулся по-волчьи, приподняв угол разбитого рта.

— Извольте.

— За вами придут, — пообещал доктор и направился к выходу.

— Хороши наши гвардейцы — так отмудохать руководителя государства!.. — посетовал Ван Геделе, шагая с караульным по коридору.

— А я их понимаю, — весело отозвался караульный.