Аксёль не ведал. Он был пьян и знал, что завтра опять будет пьян. И это был единственный ответ, который давал он себе сам на все свои вопросы.

21. Флеш-рояль

Слуга спустил коляску с крыльца по деревянному пандусу и медленно покатил по аллее. Небо жемчужно мерцало, насупленное, готовое просыпаться снегом. Андрей Иванович Остерман, высунув нос из мехов и пледов, сощуренными, слезящимися глазами глядел вверх на бархатистые, низкие, изнутри подсвеченные невидимым солнцем зимние облака, на распластанных в небе птиц, летящих всё слева направо — что бы о таком сказали авгуры? — на древесные кроны, сомкнувшие ветви над аллеей уютным сводом или же прутьями клетки.

Коляска со скрипом катилась по натоптанному жёсткому снегу. От железных колёс оставались на дорожке следы, очень глубокие. Как следы от ударов кнута на спине арестанта. Лакей иногда с трудом выталкивал коляску из снега.

«Надо бы саночки…» — подумал практичный Андрей Иванович.

Красивый господин, подлетевший, пританцовывая, навстречу по аллее — кажется, он был столь воздушен, что и вовсе не оставлял следов. Разве что каблучки его едва ранили снег, как копытца косули.

— Кыш-кыш-кыш! — Рене Лёвенвольд презрительным взмахом отогнал, удалил от коляски лакея, и сам встал позади, положив ладони на полированную высокую спинку. — Ого! А карета твоя тяжела… Ничего, как-нибудь справлюсь, зато никаких чужих ушей.

Лакей поклонился и с кислым видом побрёл к дому. Рене принялся толкать коляску — куда резвее, чем это делал его предшественник, снег так и посыпался из-под колёс.

— Потише, Рене! — взмолился Остерман. — Так меня совсем укачает.

— Я думал, тебе нравится быстрая езда.

— Она нравится только русским. Ты был в доме у герцога?

— О да! — воскликнул Лёвенвольд с несколько истерическим торжеством. — Столько народу не бывало в его доме и прежде, до его ареста. Все тащат у него, как у мёртвого…

— Он не умер ещё, Рене.

— Мародёры в ажитации, — продолжил Лёвенвольд, кажется, и не слушая, — цесаревна Лисавет даже выцарапала из герцогской спальни кровать с балдахином, видать, на добрую память.

— А ты что взял?

— Я? Что я — ширмы, шпалеры, и вот ещё… — Лёвенвольд остановил коляску, обошел её кругом и стал перед Остерманом, распахнув полы шубы. — Гляди!

Под шубой на нём была золочёная причудливая перевязь, на которой — потешная детская шпажка, и рогатка с золотыми ушками, и маленький стилет. И тончайшего плетения кнутик. Лёвенвольд взял из-за пояса кнутик и со свистом хлестнул себя по замшевому голенищу. Потом спрятал игрушку обратно.

— Арсенал юнгер-дюка Шарло Эрнеста? — кашляя, рассмеялся Остерман. — Для чего тебе загорелось? Он ведь тогда по тебе даже не попал.

Лёвенвольд не ответил. Он запахнулся в шубу и снова встал позади коляски, и теперь толкал её медленно и бережно.

— Фройляйн Кокорёк пишет мне из Дрездена, что Мориц Линар уже выехал в Россию — навстречу блистательной фортуне, — произнёс он выверенным речитативом. — Юная правительница истребовала сего красавца для себя. Немедленно. На другой день после падения герцога.

— А ты? — тут же спросил Остерман.

— Кто-то же должен греть для графа его место, пока он в дороге, — тонко улыбнулся Лёвенвольд. — Пришлось отряхнуть от пыли прежние навыки. Девочке нравятся кавалеры в возрасте. Так отчего бы и не сыграть, если игра столь недолгая? И у меня двадцать тысяч карточных долгов, мой Хайни… — Лёвенвольд притворно вздохнул, повёл плечами, зарылся носом в мех.