— И кто эти господа?

— Алхимики.

— И что они делают?

— Я же сказал — алхимики. Они испытывают яды, на наших арестантах, на тех, кому и так подписан смертный приговор. Или противоядия… Я толком не знаю, стараюсь не вникать. Эта история не такая явная, как с инкогнито фон Мекк, и я даже точно не знаю, с кем у них условлено. Но точно на самом верху, ведь папа нуар без препятствий их пускает. Возможно, потом получает свою долю от плодов их экзерсисов.

— И кто они, не знаешь? Лейб-медики или простые лекари?

— Бог весть, никто не знает. Они как тени, то есть, то нет их, и я вообще не помню, чтобы они говорили. Их даже никак не зовут — оба они Рьен, господа Ничего.

Они уже прошли коридор и стояли у выхода на крыльцо.

— Что ещё осталось в крепости, о чём я не знаю? — опять спросил Ван Геделе.

— Теперь — ничего, рьен, — рассмеялся Аксёль и легонько подтолкнул доктора к выходу. — До свидания у нас дома. Я скоро буду.

— Красивые розы, — князь Волынский в домашнем халате, трепещущем и мерцающем, как чешуя дракона, ходил кругами по комнате, задрав голову, и вглядывался в свежеразрисованный плафон. — И девочка, художница, тоже красивая, жаль, не довелось мне поболтать с нею тет-а-тет!..

Дворецкий Базиль, идущий за хозяином след в след, как лиса за курицей — с бокалом в одной руке и с графином в другой, — ехидно сощурился.

— И вашу милость тут же окрутили бы, обженили наши и зареченские кумушки. Помните, как дело было с девицей Сушковой? И только заступничество премилостивого патрона спасло вас…

— Не напоминай, язва!..

Базиль наполнил бокальчик, из-за плеча подал, и князь выпил залпом. Снова запрокинул голову, вгляделся — розы были дивно хороши.

Из гостиной слышался трелью клавикорд, и девочки-княжны в два голоса пели:

Голоса сплетались, как серебряные змеи, невольно утягивая за собой — в пучину увитой водорослями памяти.

— О-о!.. — застонал князь, прижимая пальцы к вискам.

И эти вот глупые, чувствительные слова на мгновение как живые вспыхнули перед ним, начертанные свинцовым карандашиком, смешным слободским письмом, на смятом листке, сложенном прежде, кажется, тысячу раз. Записка, украдкой, в приёмной, из руки в руку, и в ней — этот сентиментальный экспромт немца де Монэ, на чужом для него языке — для любимого русского друга. Не плачь, Артемий!..

Он давит на виски, прикрывает веки — и небо обрушивается вниз, синее-синее небо, в римских цифрах и звёздах, лазорево-золотое небо старинных расписных часословов, золотое и синее, как те невозможные, окаянные глаза.

А розы на плафоне всё-таки дивно хороши!

— И эта, маленькая, подмастерье, тоже рисует? — спросил дворецкого князь. — Или только кисти подаёт?

— О маленькой художнице у меня новость для вас, — интимно проговорил Базиль и опустил ресницы.

Ресницы были у него — длиннейшие, крылья махаона, бросали тень, казалось, на половину лица.

— Говори.

Базиль поставил бокал и графин на покрытый рогожей столик, встал у хозяина за спиной, на цыпочках, положив подбородок на колючее от шитья плечо, и зашептал в ухо:

— Малышка-художница, она доктора дочка. А доктор — это Ван Геделе, московский утопленник.

— Не помню!.. — нахмурился князь.

— Москва, тридцатый год. У обер-гофмаршала помер личный лекарь, утонул в реке. Но говорили, что он совсем и не утонул, а ночным экипажем выехал в Польшу с женой и дочерью.