Алхимик почти балетным движением повернулся к саквояжу — этот пируэт почему-то напомнил доктору герра Окасека, — запустил руку в недра, извлёк на свет божий коричневый пузырёк, опоясанный зелёной с белым лентой, и на раскрытой ладони протянул доктору — на.

«Он и правда совсем не говорит», — подумал Ван Геделе.

Доктор взял с ладони бутылочку, прижал к груди, поклонился благодарно и почтительно — и в ответ получил красноречивый словно бы выталкивающий жест. Перчатки у этого алхимика были, к слову, парижские, из самых дорогих.

— Спасибо, господин Рьен!

Доктор поклонился ещё раз и побежал по лестнице наверх. С полпути оглянулся — алхимик застёгивал свой саквояж и тоже поглядывал наверх, исподлобья.

«Вот кто бы это мог быть? — задумался Ван Геделе. — Наверное, Фишер?»

Лейб-медик Фишер был как раз подходящая тощая саранча и притом особа совершенно циничная.

Ван Геделе, мимо Хрущова с Осой, пробежал в караулку, прихватил саквояж и шляпу, быстрым глотком допил из кружки давно остывшую водку, так же залпом попрощался:

— Простите, ребятки, дела…

Ребятки не то чтобы вняли — они всё слушали разливавшегося сиреной Прокопова. Тот явно упивался обретённым красноречием…

Доктор выскочил в коридор, велел Осе:

— Надевай варежки, побежали спасать твою мамзель. — И Хрущову: — Простите, Николай Михалыч, клятва Гиппократова зовёт.

— Помог вам алхимик? — спросил Хрущов.

— Да, вполне, — доктор как раз взял из-за пазухи тёмный флакон и бросил в саквояж, — надеюсь, что вполне. Простите за бегство и пожелайте удачи.

— С богом!

Добросердечный Хрущов перекрестил обоих, доктор взял дочку за руку — уже в варежке — и поспешил по коридору. Оса вертела головой, дымящие факелы на стенах и сосули с потолка, и решётчатые окошки интриговали её необычайно.

— Весело здесь, — сказала она, когда вдвоём они сбегали с крыльца. Кошка, видать, одна из тех восьми, что на человеческом жалованье, привычным подкатом бросилась доктору в ноги, тот едва успел переступить.

— Да уж обхохочешься, — сказал он почти про себя, — вчера казнили, сегодня грабили. И регулярно травят.

— А? — не расслышала Оса.

Они спускались по ступеням на лёд. Солнце почти встало, видно было, как на придворном катке орудуют уборщики, мётлами сметают со льда мусор.

— Ночью кто-то катался, — пояснил для дочери Яков, — Всю ночь, говорят, над рекою зарево стояло.

Оса загляделась на ледяной дворец.

— Я сюда бежала и не заметила его вовсе. А он красивый!..

Они спешили по тропке в снегу, уже с утра протоптанной ко дворцу — дворней, коробейниками, гвардейцами. Следов поутру было много, и от ног, и даже от саночек. Неподалёку два мрачнейших мужичины вырубали изо льда зеленоватую, в прожилках, стеклянистую глыбу, и грузили — на те самые саночки, не иначе. Вокруг добытчиков бегал растревоженный инженер и верещал по-немецки, что лёд из-за дыры в нём потрескается и проломится и ледяной дворец непременно потонет. Мужичины же басили по-русски, хором:

— Дворцова контора, лыбедь…

То есть глыба предназначалась для ваяния настольного ледяного лебедя. Инженер-немец не понимал «лыбедя» и ещё пуще бесновался.

Ван Геделе с дочерью не успели досмотреть, чем кончится дело, пронеслись мимо и взбежали по набережной вверх, опять по деревянным ступеням — к самому дворцу. У парадного входа уже стояли сани и топтались скороходы какого-то пышного эскорта, и Оса бегом обогнула здание, просочилась в дверку для слуг:

— Мы с мамзель так пришли.