— Базилька с нами не говорит, — вздохнул Федот. — Базилька с нами, дворовыми, в одном поле и срать не сядет. Он хозяйская игрушка, а с нами — два слова через губу. Не дастся он или хозяину сразу же заложит. И не проси, Цандер.

— Значит, живи в долгах и во грехе.

Цандер ссадил Федота со своего колена.

В глазах у карлы загорелся лукавый огонёк.

— А ты не первый сегодня, Цандер, кто у меня про Базильку интересуется, — проговорил он елейно.

Цандер показал ему два пальца — что означало два червонца. Федот отогнул было ему ещё один палец, но Цандер тут же согнул палец обратно, наполовину, то есть ещё полчервонца.

— Пойдёт, — согласился Федот и на кривых крепких ножках подбежал к шторе, отделявшей импровизированный кабинет от общего зала. — Поди сюда, до шторки. Я тебе его покажу.

Цандер бесшумно приблизился, отодвинул пахнущую клопами ткань:

— Ну — и?

— Вот он, разоритель мой, мажор проклятый. Бедного сироту по миру пустил.

Карла указал на хрупкого чёрного господинчика, игравшего за столом с тремя матросами. На фоне смуглых и мощных матросов бледный господинчик смотрелся словно паучок, но вовсе не чувствовал неудобства. Он сидел в профиль к Цандеру, и тот разглядел — пасторский наряд, чёрную маску, из-под которой видны были кончик носа и узкие злые губы, и чёрные волосы с отчётливыми, словно прочерченными нарочно, седыми прядями, перехваченные бархатным бантом.

— Что, узнал зазнобу? — спросил ехидно Федот.

— Впервые вижу, — не понял Цандер.

— А ты на руки его погляди. На левую — особенно.

Чёрный господин сидел к Цандеру как раз левым боком. Плаксин сощурился и пригляделся к его руке, держащей веер карт. На тонком белом пальце — безымянном, словно господин был обручён или женат — переливался перстень с массивным камнем, в свете огней притона — кроваво-красным, но при повороте руки отсвечивающим то розовым, то сиренью.

— Это же… — начал было Плаксин, но вовремя замолчал.

— А то!.. — ухмыльнулся Федот. — У нас он зовётся господин Тофана. Хочешь — подойди, спроси, для чего ему Базилька. Здесь он негордый, видишь, сидит с матросами, как будто они ему лучшие друзья.

Господин Тофана, как по заказу, вдруг рассмеялся матросской остроте — сверкнули белые хищные зубки, с клыками, почти как у кошки.

— Милота… — расцвёл Цандер и вложил обещанные монеты в алчную лапку карлы. — Но всему своё время. Не сейчас, Федот — наша с ним любовь впереди.

9. Габриэль, ангел благовещения и равновесия

Хозяйка не танцует, и ты не будешь. Герцог Курляндский стоял за креслом её величества, за левым её плечом, как чёрт у грешника, и смотрел, как медленно закипает, словно суп в кастрюльке, этот очередной, четвёртый за неделю, бал.

Вот выкатились, звеня и подпрыгивая, разнокалиберные карлики, точно так же и тёмная пена возносится над закипающим варевом — прежде, чем кухарка стряхнёт её прочь ложкой. А вот и сама кухарка — обер-гофмаршал, стройный, с тончайшей талией, с пышным бантом на плече, и с этим своим жезлом — фея, сильфида, король лепреконов — вот он беззвучным шипением прогоняет прочь свой низкорослый народец, принимает красивую позу и объявляет бал. Не зная секрета, и не догадаешься, что гофмаршал произносит речь наизусть, вовсе не понимая слов, он заучил её, как оперную арию, ведь он не знает по-русски. Но у него абсолютный слух, и слова получаются похожи на себя, как в зеркале, разве что едва-едва перекошены франкофонными взлётами и падениями тона.