– Да ладно тебе. Отсутствие баса не особо слышно, когда играем вместе. Зато с ритмом у нее хорошо, – неожиданно заступилась за нее гитаристка. – К тому же, у нас, в Самайнтауне, других барабанщиков нет, мы на ее место полгода никого найти на постоянку не могли…

– Это и неудивительно. Вы ведь все здесь бездари бесталанные.

Слова вырвались из Лоры вместе с выдохом, и тишина, снова накрывшая сцену бесцветным куполом, зазвенела вместе с бронзовой тарелкой, которую басист нечаянно задел локтем, когда перегнулся к Лоре через установку.

– Что ты сказала? Повтори-ка.

Но она не стала повторять, а пояснила вместо этого методично, вытирая со лба пот рубашкой, обмотанной вокруг пояса поверх майки:

– У этой вот не гитара, а старая рухлядь, которая постоянно расстраивается прямо во время игры. Ты что, повязала бабушкину пряжу вместо нормальных струн? Или гитара досталась от покойного деда? Что на счет тебя, – Лора перевела вытянутые палочки с резко поникшей гитаристки с синими губами на грудастую клавишницу, – кажется, нимфу. – Ты вообще по клавишам не попадаешь, играешь невпопад, со слухом явно проблемы. А ты, – она посмотрела на басиста, чьи глаза налились кровью, стоило Лоре обратиться к нему, – помойся для начала. В конце двадцатого века вонять уже не модно.

Барабанные палочки со стуком ударились об пол, куда Лора демонстративно швырнула их, как мусор. Затем она выехала из-за установки и скатилась со сцены с приставленным для нее пандусом почти что кубарем, но зато сама и побыстрее, пока ошеломленные ее выходкой музыканты не успели опомниться.

– Передайте Душице, как вернется, что я ухожу из группы. В жопу ваш рок, неудачники.

Бармен, лениво собирающий осколки и втихую прикладывающийся к хрустальному сосуду с «Ихором», икнул Лоре вслед. Она прокатилась мимо стойки из бордового гранита и танцевальных шестов, затем попетляла между пустыми столами, заляпанными коктейлями, и обогнула компанию вампиров-завсегдатаев, развалившихся за одним из них. Очевидно, те ненавидели дневной сон в клишированных гробах, поэтому причмокивали «Кровавой Мэри» средь белого дня. На Лорелею смотрели их впалые, светящиеся в полумраке клуба глаза, и она поежилась, прежде чем наконец‐то выбралась из душного прокуренного зала. На ее губах цвела улыбка. Лора никогда не чувствовала себя так бодро и свежо, как когда напивалась чужой ненависти и выплескивала свою. По-другому радоваться Лора и не умела в принципе. Уж точно не после того, как жизнь отняла у нее все другие способы.

– Вот зараза! – выругалась она, когда подкатилась к стеклянной двери, прищурилась и разглядела старый «Чероки» на парковке. – Мы ведь часа два репетировали, а он все еще здесь. Все же решил дождаться меня, придурок! Вот почему он стал таким послушным так не вовремя?! Как проскочить… Эй! – Уродливый охранник в спортивном костюме, которого Лора сначала приняла за статую гаргульи, какие красовались снаружи на карнизах домов, посмотрел на нее поверх разложенной в руках газеты с кричащим заголовком «Новое убийство – в реке найден труп молодой девушки!» – Можешь выпустить меня через задний выход? Тот, что для персонала. Там бордюров нет, я на коляске через главный с трудом въезжаю, неудобненько.

Иногда взывать к жалости все же приходилось. Зато уже через пять минут, застегнув до горла джинсовую куртку, Лора колесила по улицам Самайнтауна, оглядываясь на «Жажду» и проверяя, стоит ли по-прежнему «Чероки» на парковке, не заметил ли Франц ее и не выскочил ли следом.

Ветер, нетипично теплый для октябрьского дня, но цепкий и назойливый, несущий аромат гниения, забрался ей под одежду и высушил покрытую испариной кожу, а телу и разуму помог остыть.