Безумная идея заставила Джека выключить плиту и засунуть кастрюлю обратно в ящик. На этот раз до готовки дело даже не дошло – его уже озарило. Правда, пришлось несколько раз махнуть рукой, чтобы отогнать от себя Барбару: та, почуяв неладное, собралась у его ног неоформленной кляксой, начала липнуть и мешать. К счастью, говорить она не умела, да и была слишком послушна хозяину, чтобы продолжать тянуть его за штанину, когда Джек слегка на нее наступил и шикнул. Ничего не поделать. Она смирится. Как и все они.

– Слушай, Франц… Я отойду ненадолго, ладно? Хочу соседей опросить, да и в больницу заглянуть надо. Как Титания вернется, скажи ей, что ее лавка должна продолжать работать, люди всегда стремятся к радости и красоте в сложные времена. Пусть следует за зовом сердца, а не природы. И вы с Лорелеей… Заботьтесь друг о друге тоже, хорошо? Что бы ни случилось, держитесь вместе. Хватит грызться по пустякам и делать вид, что вам обоим все равно. Спасибо, что были моей семьей, хоть и недолго.

– Ты говоришь так, будто прощаешься, – весело отозвался Франц и наконец‐то встал. – К чему эти напутствия? Ты же не собираешься… Джек?

Когда Франц выглянул в коридор, Джека уже не было, зато была его треснутая тыква с пустыми и темными прорезями для рта и глаз, оставленная на комоде.

* * *

Одиночество было знакомо Лорелее с рождения. Она даже не знала, как и у кого появилась на свет, но и светом‐то это было назвать нельзя. Вся ее жизнь – его отсутствие. Темная глубина, куда тот почти не проникает, под толщей воды в недрах губчатой пещеры – таким был ее дом. Рутина же была и того хуже: сплошь охота, но не такая, как у Титы или другого хищника, нет, а монотонная и бесхитростная. Добывать пропитание в море легче, чем в лесу, особенно когда ты это море во плоти и есть; когда хвост, длинный и гибкий, будто немного змеиный, и с округлыми полупрозрачными плавниками делает тебя быстрее любой добычи, а твой голос приманивает рыб так же, как спустя годы стал приманивать людей. Потому Лорелея преимущественно рыбу и ела: мелкую и крупную, белую и красную, иногда даже акул, ведь зубы в ту пору у нее тоже были, как у них.

Однако временами море отчего‐то пустело, и не оставалось ничего, кроме электрических угрей и медуз, не пригодных в пищу, Лорелея жевала безвкусные растения, которыми поросла ее пещера. На них же она спала, их же обнимала, сгребая в охапку и представляя, что обнимает кого‐то другого, подобного себе, кто не шипел на нее при малейшем приближении, как все русалки, живущие в округе. Все они были заложниками инстинктов, замкнутые и дикие, а вот Лорелея уже тогда была заложницей подвижного ума, будто ее душа изначально принадлежала людям. Она не поднималась на поверхность для того, чтобы спеть рассвету, как другие, ведь понимала, что солнце взойдет и без нее. Она не собирала блестящие раковины, не хранила их в каменных ларцах, не вплетала в волосы, тянущиеся за ней по воде, точно второй хвост. Она не пряталась, завидев плавучие дома, сбрасывающие в их обитель сети и отнимающие у них еду, а наоборот, подплывала ближе. Последнее, впрочем, было зря – Лорелея поняла это, когда лишилась плавника, угодив в ту же ловушку, что и стайка разноцветных антиасов, с которой она пыталась слиться. Оказывается, веревки способны отсекать и резать, как ножи, когда их натягивают сверху. Повезло, что они, по крайней мере, перегрызаются не как ножи, а гораздо легче.

После этого Лорелея долго не покидала своей пещеры – боялась и лечилась, лежа под потолком со сталактитами. Они мерцали, когда Лорелея высовывала из пещеры кончик хвоста и ловила им солнечные блики. Рассеивая встречные лучи, ее хвост озарял родную впадину жемчужным светом.