Одинокая, одинокая Лорелея!

Когда все раны зажили, то и след в памяти, проеденный страхом, тоже затянулся. Тогда Лорелея снова стала выбираться из пещеры и с благоговением созерцать со дна плавучие дома. Так, однажды один из них, особо шумный и большой, проплывая в аккурат над ее пещерой, вдруг сбросил в воду не сеть, а розовые лепестки. Собирая их, Лорелея слушала новые дивные звуки, которые порождал этот дом, а затем, не выдержав, всплыла наверх. Оказалось, люди на нем, эти причудливые двуногие создания без плавников, прежде казавшиеся ей еще более дикими, чем сородичи, скакали по его поверхности туда-сюда, прыгали, визжали. Дивные звуки, однако, доносились не из них самих, а из инструментов, на которых они играли. Так Лорелея узнала о существовании музыки, а еще чуть позже – о любви.

Она и раньше подолгу висела на воде, греясь в лучах солнца и провожая взглядом птиц, благословенных своей стихией – а не проклятых ею, как она, – но всегда возвращалась домой. В этот же раз Лорелея не вернулась. Она последовала за плавучим домом – кораблем – и кучерявым юношей на его корме, под чьими длинными пальцами мандолина пела звонче, чем любая сирена с южных островов. Несмотря на то что с этим звучанием никому было не сравниться, в какой‐то момент Лорелея не выдержала и запела тоже, в унисон. Тогда‐то юноша и узрел ее. Да не мельком, как узревали моряки других русалок, иногда ворующих у них улов, а пристально, во всем ее великолепии. Слишком завороженная тем, как развевается на теплом порывистом ветру его рубаха и какие большие, круглые у него глаза, Лорелея не нырнула обратно, а приблизилась.

«Морская невеста». Так он ее назвал, прошептал, точно молитву, и даже прижал к губам деревянный крестик, когда Лорелея поднялась над водой выше, чем по пояс, и над рябью проступил жемчужный пояс ее хвоста вслед за голой грудью. Христиан. Так назвался он сам, и Лорелея научилась выговаривать его имя не сразу, а лишь спустя две или три встречи, что случались каждую ночь на причале в тихой гавани под выжидающим взглядом деревенских домов, растущих прямо на каменистых скалах. Больше Лорелея никогда не возвращалась в свою пещеру и не встречала других русалок. Каждый день она ждала Христиана на одном и том же месте, слушая музыку с кораблей днем, а треск сверчков вечером. А однажды, спустя месяц или два, Лорелея вышла к нему из моря на собственных ногах, шатаясь и спотыкаясь, пока он не подхватил ее под руки.

«Хочешь всегда с Христианом быть?» – спросила морская ведьма незадолго до этого. Лорелея ни разу не видела ее лица, покуда хриплый женский голос говорил с ней из черной, завивающийся, как бараний рог, матовой ракушки, которую она нашла там, где рыбаки обычно бросали снасти. Откровенно говоря, Лорелея даже не была уверена, что то и вправду ведьма. Спустя годы, уже став Лорой, она задалась вопросом, а не демон ли то на самом деле был, не джинн ли какой, решивший обрести свободу, исполнив чужое желание, как они то делали, дабы вырваться из заточения? Или, может, ракушка предназначалась для кого‐то другого, кто всем бы рискнул, чтобы ее добыть? Как бы там ни было, тогда Лорелея внимала ей, затаив дыхание. И часто-часто закивала головой, когда ракушка спросила снова: «Хочешь всегда эту дивную музыку слушать? Плясать, бегать и прыгать, как они? Хочешь больше никогда не быть одинокой?»

Лорелея сбилась со счета, сколько раз в ответ на это пропела в раковину, приложившись к ней губами. Людскую речь она на слух знала хорошо – подслушивала рыбаков, но вот сама говорила еще с трудом. На вопрос ведьмы (или чьим бы ни был этот голос) спросила, а готова ли Лорелея предложить взамен соразмерную плату, которую та затребует позже, в любой момент, когда и какую захочет, Лора кивнула в последний раз.