Ламмас помахал ей рукой, облаченной в серую вельветовую перчатку, и, сойдя со сцены, скрылся в визжащей толпе. Лора видела лишь его широкую спину, облаченную в черное, мелькающую в месиве людей и облаке фиолетово-красных лепестков. Никто не обращал на него внимания. Точно так же никто не заметил, как Лора спрятала кинжал себе за пазуху, прежде чем кое‐как скатиться с помоста и приняться искать хоть одно знакомое лицо.

Что же она наделала?

Этот вопрос Лорелея задавала себе не единожды на протяжении всей жизни, но еще никогда столько раз подряд, как сегодня. Каждый встречный человек, кашляющий соцветиями сквозь прижатые ко рту пальцы, и каждый погром был для нее этим самым «Что ты наделала?».

Автобусные остановки, которые она же помогала расставлять и проектировать, ломились от тех, кто в спешке рвался покинуть город. «Что ты наделала?» Тротуары и велосипедные дорожки, проект которых до сих пор красовался у нее в спальне на пробковой доске, исчезли под кровавыми лужами, а под колесами ее коляски хрустел попкорн и дольки разломанных тыкв, в которых дымились затушенные голубые свечи. «Что ты наделала?» Испугались и угасли даже болотные огни, отчего весь Призрачный базар на какое‐то время погрузился в кромешный мрак, пока красно-синим не замигали «Скорые» и полицейские машины. «Что ты наделала?» Коляску Лоры мотало из стороны в сторону, толкало так, что дважды она перевернулась, но залезала в нее снова не без помощи прохожих и разбитых коленей и локтей. Ехала вперед, крутила головой, кричала имена, как и многие вокруг. Искала Титу, искала Франца, искала Джека и, главное, Наташу, к точке-кафе которой ее привели оранжевые следы тыквенного пунша.

– Ты цела? Цела? Пресвятая Осень… Как хорошо, что ты цела, – прошептала Наташа пепельными губами, лежа на носилках под навесом.

Покупая в канцелярском магазине чистые листы, Лора всегда выбирала самые белые, хоть они и стоили в полтора раза дороже желтых. Вот таким же белым было лицо Наташи. Лепестки налипли ей на рот и щеки, муж бесконечно стряхивал их, но они вылазили опять, из горла. Руки ее, натренированные перетаскиванием тыкв и ящиков с ними, сейчас безвольно свисали вниз, мяклые и холодные.

– Зеленый чай с молоком, – сказала Наташа вдруг, еще тише, чем до этого. Голос ее, как и взгляд, затухал. – Там, в термосе… На полевой кухне. Зеленый чай твой любимый же, да? С жасмином, апельсиновой цедрой, медом и сливками. Ты его всегда заказываешь, когда в кафе приходишь…

– Да, да, точно, – ответила Лора растерянно, стараясь не шмыгать носом.

– Я приготовила для тебя целый термос, только не успела отдать. В благодарность за помощь. Сможешь забрать? Клянусь, он не отравлен, ха-ха. Все теперь вокруг только и будут думать, что это я травлю людей… Мои хот-доги или пунш… Вот так реклама, а…

– Не в них дело, Наташа. Не ты это сделала, – сказала Лора. Честное «Это я» она выдавить из себя так и не сумела, зато взяла и крепко сжала скрюченные пальцы Наташи в своих, скрепляя обещание. – Я заберу и выпью чай, спасибо. Все будет хорошо, мы с Джеком во всем разберемся. С городом и не такое случалось раньше, верно? Ведь так, Наташа? Наташа?.. Наташа!

Ответом Лоре стали брызги крови и клематисов, выстрелившие изо рта Наташи ей в лицо. Рука, ослабевшая настолько, что все‐таки выскользнула из ее пальцев, безвольно упала с края носилок.

– Наташа! – вскричал следом ее муж и оттолкнул коляску Лоры в сторону. – Отойди, отойди!

Все это время Лорелея считала, что никто не способен страдать больше, чем она. Предложи ей выбор, она бы без раздумий предпочла, чтоб страдали вместо нее другие. Чужое горе вызывало у нее брезгливость, чужая боль – желание закатить глаза. Возможно, потому что реальной боли, как и реального горя, она прежде еще не видела.