– М-м, хорошо, – выдавил Джек и, если бы у него был рот, то он бы нервно сглотнул сейчас. – Теперь второй вопрос. На него надо соврать, если ты сказал правду до этого, или наоборот. За что ты меня ненавидишь?

В этот раз Ламмас ответил без запинки, не колеблясь, и у Джека похолодело внутри, ибо теперь он даже не сомневался, в какой именно момент Ламмас ему солгал, а в какой ответил честно:

– Потому что ты когда‐то ненавидел меня тоже. Хочу уничтожить все, что тебе дорого, как ты сделал это со мной. Хочу увидеть, как ты канешь в небытие.

– М-м, хорошо, – повторил Джек опять и резко свесился с качелей.

«Черт, нет, не выйдет, – запаниковал он, пытаясь делать вид, что просто перевязывает шнурки на дерби, а не корчится от боли, что сверлит все сильнее изнутри. – Долго не продержусь. Надо поспешить. Придется ограничиться только главными вопросами. В принципе, когда он лжет, а когда нет, я вроде понял… Вроде».

– Теперь мой черед, да? – Ламмас встрепенулся и потянул Джека за край тренча, привлекая его внимание. – Что бы мне спросить… Ах, придумал! Какое блюдо ты любишь готовить больше всего для своих друзей, Джек?

«Издевается?!» – вскипел Джек тут же, но быстро остыл. Возможно, Ламмас просто взял его подход на вооружение: начал с простого, чтоб прощупать почву, а затем так же, как сделал он, перейдет в атаку. Франц учил, что так проще всего понять, когда человек лжет, – на вещи бытовые, простые, мы все рефлекторно отвечаем правдой, и выбора потом не остается. С Ламмасом, однако, соврать сейчас было сложнее: его куклы вокруг Крепости висели тоже, и Джек бы не удивился, если бы одна из них подсматривала за ним и передавала хозяину, что и когда он готовит на своей кухне.

– Сырный суп, – ответил Джек. Безопаснее правду сказать сейчас, чем потом, решил он. Ведь эта игра, им затеянная, палка о двух концах – острых, как копья. Напороться могут оба. – Роза научила меня его готовить. Это была ее любимая еда. Меня успокаивает, когда я плавлю и размешиваю сыр.

– А как вы с Розой познакомились?

«Он ведь понимает, что это уже второй вопрос?» Джек опешил, но ответил послушно, причем ложью, как полагается, стараясь не думать о том, откуда Ламмасу про Розу вообще известно:

– Я спас ее, когда она скакала… э-э… на лошади. Шел дождь, гроза напугала жеребца, и он понес галопом.

– Как романтично!

Нет, точно издевается! Ламмас, похоже, даже не пытался извлечь выгоду из их игры, как то пытался сделать Джек, хотя возможность для этого была самая что ни на есть благоприятная для обоих. Неужто он не нуждается ни в каких ответах? Или считает Джека наивным простаком и дает фору? Показывает, что справится с ним и так, и играет просто по доброте душевной? Стоило Джеку задуматься об этом, как голубой огонь внутри начал разгораться – и опалять растущие в нем цветы, уменьшая боль. Пришлось повести плечом, смахнуть с себя и пару упавших с вяза листьев, и раздражение, чтобы не позволить ситуации в Лавандовом Доме повториться, а себе выиграть, когда нужно было проиграть.

– Продолжаем, – объявил Джек и развернулся к Ламмасу всем корпусом. – Что за болезнь поразила Самайнтаун?

Ламмас даже не удивился такой смене темы – уже понял, для чего Джек затеял это. Он ответил достаточно быстро, но не слишком, отчего Джек запнулся, неуверенный, правда это или ложь – ну и попробуй теперь понять, где что:

– Это не болезнь. Это просто цветы.

– Как же они тогда внутрь моих жителей попали?

– Кое-кто из твоей семьи помог мне подбросить семена в напитки на базаре. Своим подручным я тоже семена даю, но они принимают их добровольно.