– Кое-кто из моей семьи?.. – переспросил он, забывшись.

– Сейчас мой черед, Джек! – пожурил его Ламмас. – Ты любишь свою семью?

– Нет. Мы просто чужаки, которые живут под одной крышей. Я приютил их из жалости, чтобы заодно присматривать, мало ли бед наворотят. Сам видел, какие они буяны.

– Как думаешь, кто из них мог бы предать тебя?

Джек запнулся. Так вот почему Ламмас согласился играть в эту игру – не чтобы тоже узнать что‐то полезное, а чтобы рассказать.

– Лора, – ответил Джек невозмутимо. – Ради возможности снова ходить, я думаю, она бы легко пошла на такое, – Ему стоило больших усилий не поддаться и продолжать спрашивать то, что нужно, а не то, что хочется: – Болезнью можно только через пищу заразиться?

– Нет, через поцелуи и тесный контакт тоже.

– Это как‐то связано с убийством Винсента Белла?

– Нет, он был пожертвован ради другой цели. Просто момент показался мне подходящим. Люблю праздники! Скажи, Джек… – Ламмас к нему наклонился. – Ты часто испытываешь одиночество?

– Да, постоянно, – произнес он. – Но чувствовать и быть одиноким – не одно и то же.

– Ты бы простил того, кто обманул тебя, кто предал?

– Нет, никогда. Обманувший однажды обманет дважды. Есть способ вылечить жителей Самайнтауна?

– Тоже нет. Они обречены.

– Тогда как замедлить болезнь?

– Чем больше сожалений, тем быстрее растут цветы. Наверное, если избавиться от сожалений, это могло бы помочь, но я не уверен. Никогда до этого не травил своими семенами целый город, ха-ха!

Ни один из этих ответов, какой бы из них ни был ложью, а какой правдой, Джеку не понравились. Почти на каждом из них земля уходила у него из-под ног, хотя он давно перестал раскачиваться на качелях и замер. Один вариант был хуже другого. Теперь, стараниями Ламмаса, из ума предательски отказывалось выходить имя из четырех, а иногда и из семи букв. Понимая, что этого Ламмас и добивается – заставить его сомневаться, жалеть о своей доброте, ненавидеть, задавать вопросы другие, лишние, о прошлом или о ноже, торчащем у него из спины, – Джек снова расправил плечи. И вправду, еще много вопросов у него было, на которые только у Ламмаса были ответы. Еще много чего Джек не успел узнать и сделать… Но самое важное он уже получил. Да и нет больше сил сдерживать натиск цветов. Пора им уступить.

– Сожаления… – прошептал Джек, посмеиваясь, растирая грудину, где не было ни раны, ни царапины, ни следа, но где боль резко стала нарастать. Теперь уже с его позволения. – Значит, они все‐таки и у меня тоже есть… Надо же. Спасибо за игру, Ламмас.

– Мы уже закончили? – удивился он. – Как быстро. Ты ведь и про свою голову узнать можешь. Или про прошлое…

– Да, могу, но не хочу. Для меня ничего из этого больше не имеет значения. Эй, Барбара! – Джек оставил Ламмаса недоуменно хмуриться и глянул на тень, вставшую на дыбы, сделавшуюся матовой и непроницаемой, как купол, будто она пыталась загородить хозяина от всего остального мира. – Иди домой. Передай Титании все, что здесь услышала. Дальше я сам.

Но Барбара уходить отказалась. Она вцепилась в Джека, как прищепка для белья, и даже рукой он не смог ее отогнать, никаким усилием воли, хотя прежде он всегда хвалил ее за преданность и послушание. Тень тянула за штанину, шипела, бурлила, будто чернила кипели на плите. Поэтому Джеку пришлось подняться и просто делать то, что должно, не замечая ее. Не оглядываясь на Ламмаса, с любопытством наклонившего голову на бок, он поднялся на крыльцо особняка, обошел Пака, измазанного в картошке, и подобрал одну из тыкв возле двери – самую большую и круглую, где голубое пламя горело ярче всего, почти трещало.