– Тише, тише! Что с тобой случилось?

Пускай они ему почти не отвечали, Джек обязан был спросить и попробовать утешить. Душа девочки-ребенка, еще даже не подобравшейся хотя бы к двенадцати годам, плакала в лесу таком же темном, как его родной. Белесая, полупрозрачная, точно ситцевое платье, что трепал ветер на ее посиневшем и окоченевшем за ночь трупе. Каштановые волосы почившей плоти переплелись с травой, согнутые в коленях ноги уже облюбовали змеи. Дух сидел к нему спиной, не пытаясь прикоснуться или влезть обратно, как вечно норовили сделать другие, путая смерть и сон, принимая свою плоть за платье, которое можно надеть повторно. Эта девочка будто уже и без Джека понимала, что с ней случилось, – и, какое облегчение, то действительно было так!

– Папа отвел меня сюда и бросил, – сказала девочка, и Джек даже вздрогнул с непривычки, что кто‐то и вправду ему ответил, да не лихорадочным бредом или просьбами обернуть все вспять, а связно, вдумчиво и честно. Душа перед ним стояла белоснежная, потому что детская, не успевшая запачкаться во взрослении и его ошибках. «Быть может, все дело в этом?» – подумал Джек и с любопытством присел рядышком на корточки. – Мама умерла в прошлом году, отец женился снова, и я стала им с мачехой обоим в тягость, когда та понесла. Я пошла на юг, как торговец из Галатии меня учил, питалась мхом, ягодами с грибами, но после одного из них мне вдруг так захотелось спать… Кажется, я умерла.

Джек наклонился ближе к ее душе, так, чтобы заслонить своей спиной свернувшийся клубочком труп в бурьяне, на котором – теперь‐то он понял, что это такое, – до сих пор проступали синяки от пряжки отцовского ремня. Сочувственное «Ох» и гневное «Ах, люди!» поднялось вверх по его горлу, но Джек прикусил себе язык. Не охать и не хмуриться, не жалеть и не скорбеть – таких правил стал придерживаться Джек, когда еще на пятой душе понял, что мертвым ничего из этого не нужно.

Им нужно лишь снова почувствовать себя немножечко живыми.

– Как тебя зовут? – спросил Джек, сощурил весело глаза и улыбнулся, отодвинув за спину косу и спрятав ее в тень. Девочка то и дело поглядывала на матовое лезвие и вздрагивала, стоило косе чуть накрениться и стать к ней ближе хоть на дюйм. Она боялась. А Джек не режет нити тех, кто все еще напуган. Первая смерть и так всегда ужасна, зачем делать такой вторую?

– Барбара, – ответил дух ребенка.

– Рад знакомству, Барбара! А я Джек. Ты когда‐нибудь слышала про духов пира?

– Я знаю, что пир – это когда очень-очень много вкусного, – сказала девочка, смело заглянув ему в лицо. Как и у всех из ее народа, живущего у подножия гор неподалеку, глаза у нее были такими синими, что этот васильковый цвет даже смерть не смогла выбелить: все тельце белое, а глаза – все равно сапфиры. – Значит, ты бог еды? Поэтому ты здесь? Пока мама была жива, я любила вкусно покушать, особенно пирожки с капустой.

Джек нервно рассмеялся, пригладил взъерошенные волосы вспотевшей пятерней и оглянулся по сторонам, будто кто‐то мог их двоих заметить. Коса, растаявшая в тени, ждала покорно, и Джек решил, что истинная смерть тоже может подождать.

– Нет, я не бог еды, – ответил он.