Джек обхватил пальцами свой подбородок, прижал ладонь к нижней половине лица, чтобы Барбара не видела, как он улыбается. Она улыбалась тоже во весь свой пухлый рот с молочными зубами, а Джек улыбающуюся душу еще никогда не видел раньше до нее, ибо странно улыбаться тем, у кого осталось только трагичное прошлое и нет никакого, даже такого же трагичного, будущего.

Если только Джек не примет решение, которое, шептал лес вокруг него, ему не стоит принимать.

Тело Барбары разлагалось в бурьяне, убаюканное сырой землей. Обернувшись, он видел ее тоненький носок и край серого, потемневшего от прошедшего дождя платья. Джек мог бы соврать Барбаре и просто сделать несколько шагов назад. Коса, сложенная из его собственной тени, двигалась так же плавно, как эта самая тень: Джеку было достаточно подумать об этом, чтобы заставить ее взмахнуть. Черное, словно истекающее кровью, лезвие блеснуло бы перед двумя лицами Барбары – мертвым и не-мертвым, но полупрозрачным – быстрее, чем за секунду. Она бы ничего не успела понять и разозлиться на Джека тоже. Но не так был страшен ее гнев, как гнев Джека на самого себя. Он бы его до ребер выел, как те черви, что сейчас выедали детское тельце.

Джек наклонился со вздохом и задумчиво коснулся пальцами полупрозрачной нити, тянущейся к ногам Барбары; уже истончившейся за то время и те разы, что они ее растягивали, и потому опасно близкой к тому, чтобы порваться самой. Джек не знал, что тогда случится. Выбор, стоит ли узнавать это, по справедливости должен был остаться за Барбарой. Но он был обязан предупредить:

– Если не уйдешь сейчас, то можешь просто в какой‐то момент исчезнуть, превратиться в ничто, понимаешь? Или… Я не знаю… Слиться с каким‐нибудь предметом и сделать его проклятым. Слышал, такое бывает с неупокоенной душой, которую так никто и не освободил от груза мирской жизни.

– Я не боюсь, – вздернула она нос кверху и вдруг схватилась за древко его косы обеими руками. Коротких пальчиков едва хватало, чтобы полностью на нем сомкнуться, и Джек посмотрел в синие глаза, которые теперь и вправду стали почти белыми. – Я никогда не стану злой, как мои папа с мачехой, и проклинать никого не буду, честно. Я просто буду держаться за тебя и никогда, никогда не оставлю! Только и ты меня не оставляй тоже, хорошо?

– Хорошо, – кивнул он.

С тех пор Барбара действительно была с ним неразлучна, следовала всюду по пятам ветхим призраком почти целый поворот Колеса, пока ветер все‐таки не расплел ее душу, как колосок, последние крупицы которой слились воедино с его косой, за которую она, где древко, чаще всего держалась. Таскала ведь эту косу за Джеком, как ношу, чтобы приносить хоть какую‐то пользу ему, а потом сама ей стала. Действительно не проклятие, а благословение. Она стала его реликвией, и он берег ее ценой всего, как и обещал.

А спустя еще несколько поворотов Колесо принесло ему названных любимых братьев, и его одиночество завершилось окончательно. Один за другим, явилось целых семь мальчишек, юношей и мужей – на каждый праздник и костер, в котором они, как Джек, сгорели.

«Жил Самайн в краю жестоком – дух пира, что считался слишком добрым. Несмотря на то, у Самайна было все: семь братьев, кров, одно веселье. Не смолкали крики в час его явленья».

– Эй, Ламмас! Почему ты вечно такой хмурый?

Вязовый лес всегда был очень говорливым. В этот раз он нечаянно проболтался Джеку, что на верхушке самого ветвистого и древнего дерева, растущего на самом краю склона и отбрасывающего самую длинную тень, он сможет найти нечто любопытное. Джек, конечно же, ему поверил и вот уже час кряду возился в изумрудных листьях и ветвях, пока вдруг не свесился к Ламмасу вниз головой.

Тот едва не выронил от неожиданности деревянную дощечку, по которой учил Имболка писать. Пальцы, все и так от них в занозах, кажется, напоролись на еще одну, вонзившуюся прямиком под ноготь.