Растерянно моргая, Ламмас подобрал его с коленей, но не успел толком разглядеть, как Джек, уже вернув себе баланс, вынырнул из листьев и молча отнял кролика назад.

– Это что, твой талисман? – поинтересовался Ламмас, когда Джек уже снова исчез на верхушке дерева, отказываясь сдаваться, пока то действительно не раскроет ему свой секрет или пока Ламмас не улыбнется. Хотя, надо сказать, Ламмас давно проиграл: может, и не улыбался, но зато смеялся в голос. – Сколько, говоришь, тебе было, когда на костер отправили?

– Где‐то восемнадцать, – ответил Джек, высунув из-за листьев один только нос, усеянный веснушками и порозовевший от солнцепека. – А что?

– Уверен, что не восемь?

Джек закатил глаза и обиженно нырнул обратно.

– Да ты сам вечно соломенных кукол с собой таскаешь! – выкрикнул он оттуда.

– Это… Это совсем другое! Это дары мне, мои регалии, понятно?!

– Ага, ага.

Ветки дрожали и сыпались, желтея на лету, если соприкасались с Джеком, но снова зеленели и становились мягкими, бархатными на ощупь, как только Ламмас ловил их кончиками пальцев. Они припорошили его с ног до головы, и ему пришлось долго сидеть, ворчать и отряхиваться, пока из кроны доносилось методичное: «Один желудь, два желудя, три желудя…» Несколько раз Ламмас порывался пересесть под другое дерево, но со стоном возвращался: в тени раскидистого вяза было прохладно и свежо, как у реки, но до тех пор, пока по нему, как белка, лазал Джек. Ибо где он, там дождями пахнет и зябкий ветер несет опад. Спастись от такого зноя, какой стоял на улице сейчас, в середине лета, можно было только рядом с ним и с Йолем.

– Эй, я кое-что нашел!

– Дай-ка угадаю, очень-очень большой желудь? – отозвался Ламмас, вновь отбрыкиваясь от вязовых листочков, которыми его за ту минуту, на которую он задумался и замер, уже снова успело замести.

Джек наконец спустился, да с полными карманами, которые действительно топорщились от самых настоящих желудей, каждый размером с детский кулачок. Несколько выскользнуло из складок ткани и упало, когда Джек приземлился перед Ламмасом на носочки, ловко, мягко, будто прежде не висел книзу головой на высоте в десять метров, а как кот спрыгнул с табуретки.

В одной его ладони, прижатой к груди и исцарапанной о ветви, что‐то копошилось, уже далеко не желудь. Джек немного разжал пальцы, чтобы Ламмас, приподнявшись, разглядел: птенец, самый настоящий, еще даже не оперившийся! Кажется, вороненок, вот только странный какой‐то. С черным, как уголек, клювиком и лишь парой мелких перышек на кончиках еще кожистых крыльев, но отнюдь не черных, а коричнево-рыжих. Птенец жался к ложбинке под шеей Джека в поисках тепла и тянул за развязанную шнуровку перепачканной рубахи, приняв ту за червяка.

– Он лежал один на ветке, гнезда нигде я не нашел. Неужели мать принесла и бросила?

– Может, гнездо другие птицы сбили… Или и вправду бросила. Посмотри, какой окрас чудной. Наверное, птенец больным родился. Просто верни его назад.

– Что, просто положить? А если он замерзнет или от голода умрет?

– Ну и пускай умирает, – отмахнулся Ламмас равнодушно, сунув в карманы руки.

– Ты что говоришь?!

– Таких мелких человеку все равно не выходить, а без матери неоперившиеся птенцы обречены.

– Но у нас ведь есть Остара!

– Он зверье подчиняет, а не растит.