|
Так и тело его больше не пролило бы кровь, если того поранить. Так и не старел он больше… И не мог считаться человеком. – Мы позаботимся о тебе. Мы все здесь такие. Мы тебя ждали. Правда-правда ждали! Вот, посмотри, даже подарок приготовили. – И Джек, рассыпав несколько желудей, достал из кармана кролика размером с палец, которого свалял накануне как раз на такой случай. Интуиция у него, как у первой спицы Колеса, была отменная, да и из года в год к каждому празднику Колеса он привык готовиться заранее. Знал ведь, чем они порой заканчиваются, а только один праздник без своего духа – своего воплощения – и оставался. Рано или поздно это должно было случиться. Теперь Колесо собрало их всех. – У тебя много таких игрушек будет. И братья тоже будут, целых семь! Мы все семья. Мы тебя не дадим в обиду, никто больше тебя не накажет, не бросит. Иди сюда, иди.
Мальчонка всхлипнул, схватился за шерстяного кролика и с удивительной доверчивостью – наверное, от тоски по взрослому теплу, заботе – прижался к Джеку. Его кожа не была ни холодной, ни горячей. Сердце не билось, но и не было мертво. Он дышал, но не жил. Все они такими были. Не осталось в них больше ничего человеческого. Но разве это плохо, когда они есть друг у друга? – У тебя теперь братьев много, – повторил Джек и оглянулся на них незаметно, чтобы увидеть, как меняются их лица. Как отражается в них та печаль, то сожаление и, в конце концов, смирение, с которым они тоже подошли поближе и принялись гладить, ласково трепать и вытирать новоиспеченного и самого маленького из духов пира от комков глины и грязи. – Если помнишь свое имя, можешь оставить его, – сказали они ему. – А если нет… То ты отныне Лита. После этого Джек еще долго обнимал мальчонку, так, как хотел, чтобы тогда, много лет назад, обняли его. Никого, однако, не было рядом в тот промозглый осенний день, когда огни пламени объяли его, когда сгорела плоть, чтобы дать родиться благословенному священному духу, исполняющему волю праздника, в честь которого тело его было пожертвовано. Никто не встретил Джека. Никто не привел его к теплому очагу, не напоил молоком, не отогрел в мягких шкурках… Поэтому с тех пор он сам встречал, приводил, поил и отогревал всех остальных. Каждый раз, когда люди вспоминали о своих жестоких традициях, и повторялось жертвоприношение в угоду древним богам. Восемь первых людей, сожженных в честь восьми праздников Колеса – и восемь духов пира, связанных отныне и с ними, и друг с другом. «Плохо было отнюдь не это, – подумал Джек между видениями и воспоминаниями, что вспыхивали в его тыкве одно за другим, – а то, что, потеряв человеческое, они обрели почти божественное. И что не все боги должны быть милостивы – некоторые из них обречены карать сурово, даже если не хотят, ибо кто‐то должен блюсти равновесие Колеса». Эта участь выпала на долю Джека. Первый дух, первый и самый старший брат, он потому, наверное, как подобает старшему, и принял на себя самое тяжелое бремя. Никто, даже вязовый лес, не объяснил Джеку, что будет случаться с ним раз в поворот Колеса, каждое тридцать первое октября, и что на самом деле не только собирать неупокоенные души, скитаясь от села к селу, его удел. Его истинная доля – это устраивать Великую Жатву, самый главный сбор урожая, когда Самайн, а значит и сам Джек, не делает различий между мертвыми и живыми. А значит, не щадит ни первых, ни вторых.
«Но добро в жестоком мире – бремя. У Самайна было все – и ничего. Спросили у него семь братьев, почему не радует его ничто? Ведь жатва кончилась давно».
– Джек, Джек! Хватит, успокойся. Оно уже закончилось. Закончилось, слышишь меня?! Джек ничего не слышал. Пусть та злополучная ночь и вправду закончилась и уже даже успела наступить ночь следующая – первое ноября, – он все еще словно держал на руках трупы и косу. |
