Джек же только пожал плечами.

– Да без проблем!

И, обратив тень свою косой, нетерпеливо взмахнул ей круговертью, словно мельницу изображал. Но, отвлекшись на свечу, смотрящих братьев и костер, который, треща в круге из камней, будто тоже за ним подглядывал, немного не туда повел запястье. Хотел ловко отрезать часть себя одним движением, покрасоваться напоследок, да отрезал, но не то.

– Ты что, ты что! – завопил Остара и схватил в охапку Литу, судорожно зажимая ему глаза ладонью. – Здесь же дети!

– Какой кошмар! – ахнул Белтайн.

– Верни ее на место! – закричал Мабон.

– Эй, она в рощу покатилась. Ловите, парни! – встрепенулся Йоль.

– Мы же не голову отрезать тебе сказали! – воскликнул Ламмас, когда эта самая голова, соскочив с плеч Джека, застучала по опушке с его неловким «Ой». – Мы имели в виду руку или ногу!

– Если честно, я и собирался отрезать руку, – признался он смущенно, опустив косу. – Просто промахнулся.

– Промахнулся?! Ты с этой косой не одно тысячелетие в обнимку ходишь!

– Я перенервничал! С кем не бывает? Вот и повело маленько…

– Маленько?! Да ты отрубил себе башку!

– Ну не насмерть ведь!

– Разумеется, не насмерть. Ты уже мертв, идиот! – Ламмас раздраженно застонал и схватил Джека за шкирку так, будто боялся, что он взмахнет косой опять и отрежет себе что‐нибудь еще. – Эй, кто‐нибудь, найдите его голову. Где она?

– Здесь, здесь! Мы ее поймали.

Джек совсем не переживал в отличие от братьев. Ему даже помощь, чтоб стоять, не требовалась. Он специально сделал шаг вперед, вырвавшись из хватки Ламмаса, дабы убедиться: действительно никаких особых изменений! Кровь у него, как и ожидалось, не пошла, и боли тоже не было. И, что поразительно, мир не погрузился в кромешный мрак. Он прекрасно видел искаженное лицо Остары и смеющееся, веснушчатое личико Литы, который боролся с его рукой, чтобы тоже посмотреть. Огонь вился, солнечно-оранжевый, и жар его будто до сих пор щипал Джека за лицо. Он втянул в себя воздух по инерции, представил, как морщит нос, и почувствовал глоток прохлады в горле, переспелые ягоды смородины и горечь пепла, которым зябкий ветер рисовал круги, как на песке. Джек даже мог закрывать глаза – точнее, представлять, как закрывает, и действительно ничего после этого не видеть – и открывать их, чувствуя призрачные веки. Он был готов поклясться, что даже голос его звучит, как прежде, может быть, разве что чуть-чуть грудной, утробный, будто Джек нечаянно проглотил его, и рот его теперь спрятан глубже, чем обычно. А голова тем временем, – белокурая, кудрявая, с остекленевшими черными глазами и застывшим на ней удивлением, будто Джек самого себя застал врасплох, – перемещалась из рук в руки, пока Ламмас не протянул ее ему.

– Обратно надевай, дурень.

– Хм.

– Что «хм»?

– Не хочу.

– Что?

– Вам ведь все равно часть меня нужна, так? – задумался Джек, постучав пальцами по своей шее под кадыком, раз у него теперь не было подбородка. – Зачем еще что‐то отрезать, если голова уже готова? Она ведь тоже подойдет? Или нужна обязательно рука?

Братья переглянулись между собой в третий раз. Кто‐то так, будто собирался предложить проверить, в себе ли Джек находится; а кто – с любопытством, как и он, или с сомнением. Ламмас что‐то замычал, обхватил отрубленную голову, как слишком большое яблоко, и поднял на уровень своих глаз. Белокурые волосы Джека, развеваясь от ветра, случайно переплелись с волосами его, морковно-рыжими. Казалось, золото в пламени тает.

– Это даже лучше, чем рука, – признал вдруг он, рассмотрев ту со всех сторон. – Так Колесо точно не вернет тебя назад.