Франц с упоением лицезрел, как их полку прибыло. Он наконец‐то поднялся, отряхнулся, схватил с земли упавшие наушники и, подняв стоптанный Ральфом провод, быстро перепрыгнул те метры, что разделяли его с последним ретранслятором. Открыв его одним пинком и искорежив дверцу, Франц воткнул штекер в свободное гнездо с такой силой, словно вонзал во врага меч, и, как только в блоке что‐то щелкнуло, развернулся и бросился обратно к подозрительно тихой сцене.

«Музыка так и не заиграла, а значит, – посудил Франц, – медведи Ральфа уже там».

Он не смог их остановить и обогнать, но он был готов их оттаскивать и драться. Верхняя губа поджалась, обнажив клыки, и Франц, уже бесцеремонно распихивая неподвижных людей локтями, добежал до сцены в разы быстрее, чем от нее. Вскочил на край на полусогнутых ногах, зашипел, вскинул кулаки…

– А ну отошли! Не смейте… Оу.

– Ах, обожаю медвежатину! Куда сочнее оленины, – промурлыкала Душица, облизывая окровавленные пальцы над тремя громоздкими телами, сваленными под ее микрофоном в кучу. Из вспоротых животов веревками вились кишки, по которым Душица прошлась, как по ковровой дорожке, чтобы оторвать себе самый мясистый, похожий на сардельку, кусочек, и проглотить его перед лицом у обомлевшего Франца, стоящего с отвисшей челюстью и ощущением собственной никчемности. – На что ты смотришь? Я давно не ела! На твоем месте, кстати, я бы делала так же. Питайся, пока пища сама в рот лезет! Когда еще представится такая возможность?

Лора выглянула на них обоих из-за ударной установки. Лохматая – точнее, пушистая, похожая на одуванчик по весне, – и с круглыми от удивления глазами, она была абсолютно невредима. В крови, правда, но не своей: от этой крови, принюхался Франц, пахло животным мускусом и шерстью. Толстым слоем глянца она покрыла сцену, барабаны, декорации и другие инструменты. И если до Лоры в итоге долетели только брызги, заляпав лоб, щеки, воротник, то остальную группу замызгало по самые уши, словно они приняли кровавый душ. Их лица, перекошенные, Франц нашел забавными, но смеяться он не стал – его лицо наверняка было ничуть не лучше. Зато Душица оставалась самой непосредственностью: пинком отправив мертвые тела со сцены вниз, чтобы не мешались, она догрызла какой‐то шишкообразный орган, вкус которого заставил ее довольно замычать, а затем вновь взяла в грязные руки микрофон.

– Ты в порядке? – спросила неожиданно у Франца Лора, и от этого ему стало еще хуже. Это ведь он должен у нее спрашивать, черт возьми, а не наоборот! – Ты нашел ретранслятор?

– Да, да, нашел, – кивнул он, потирая устало лоб.

– И провод подключил?

– Подключил.

– А кнопку «Вкл.» нажал?

– Что? Какую кнопку?

– Там красная кнопка на панели. Она должна гореть. Достаточно одну нажать, чтобы заработали все. Я ведь объясняла…

Франц выругался и, развернувшись, бегом бросился назад.

– Он у тебя немного тугодум, да? – услышал он за своей спиной вздох Душицы.

И такой же тяжелый вздох Лоры:

– Да.

«Как же мне все надоело», – тем временем думал Франц, опять пересекая площадь, будто это было своего рода игрой, сколько раз он сбегает туда-обратно просто так. Ему снова хотелось умереть. Желательно вот прям сейчас, потому что бег он на самом деле ненавидел: что при жизни, что после смерти от него кололо между ребрами. И вдобавок на площадь стали подтягиваться еще медведи. Где‐то сбоку мелькнула рыжая грива, слева – черная, а впереди, между людей и прямо на дороге Франца, из ниоткуда вырос мускулистый блондин, тоже наполовину измененный, как теперь большинство из них: с горящими желтыми глазами, покрытой мехом шеей и челюстью в два раза мощнее волчьей.