Тень дернулась, будто сомневалась, действительно ли Джеку нужен именно зонт, а не меч или копье, но просьбу его тем не менее послушно выполнила. Ему в ладонь легла черепаховая трость с наконечником, как острие иглы, и туман расступился вокруг кольцом, будто кто‐то смел его веником вместе со всеми золотыми листьями, освободив пространство между машинами и тускло горящими столбами. Джек резко выбросил руку вперед, нажал на тугой железный спуск зонта, и тот раскрылся настолько широко, что отбросил подростков и от него, и друг от друга. Тыква, слишком крупная и слишком гладкая, выскользнула у них из рук. За долю секунды до того, как она бы шмякнулась о землю и точно бы раскололась, Джек подхватил ее куполом зонта на манер корзинки и снова подбросил в воздух. Еще спустя мгновение тыква вернулась ему на плечи, шея плотно воткнулась в узкое отверстие, и вырезанное ножичком лицо посмотрело прямо на ребят.

– Итак, – сказал Джек, опустив зонт и демонстративно отряхнувшись. Затем он высвободил руки из своего тренча и застегнул тот под самой шеей, превратив его в летящий плащ, чтобы он не сковывал движения. – Теперь попробуйте отнять мою тыкву еще раз, мелкие засранцы.

Мальчишки переглянулись, осклабились в одинаковых ухмылках и бросились на него всем скопом.

«Инстинкты есть у всего живого, – сказала Титания однажды, когда Джек в очередной раз пытался вспомнить, кто он есть, и вновь убедился, что это невозможно. – Ящерица отбрасывает хвост, чтобы сбежать, но вряд ли знает, что умеет так, пока ее хищник лапой не прижмет. Точно так же гусеница укутывается в кокон, паук сплетает паутину, птица вьет гнездо. Тебе необязательно верить, что ты помнишь, чтобы действительно помнить. Инстинкты – это уже память. Доверься им». И пускай разобраться в прошлом этот совет Джеку так и не помог, зато он пригодился в настоящем. В конце концов, не только Джек учил Титанию бытию – она, прожив не одну тысячу лет, хорошо учила тоже. Особенно тому, как быть смертоносным и выживать.

Хотя сейчас, конечно, речь не о смерти, не о выживании не шла, Джек сделал то же, что делал прежде, когда его прижимали к стенке: прислушался к инстинктам. Они звучали в нем, как струны лиры – музыка первобытных темных лет, когда ночь была длиннее дня не половину года, а весь год. Струны натягивались, но не рвались: кто‐то дергал за них в нужном ритме, будто бы сам Джек, но играла музыка независимо ни от кого – текла бесконтрольно, как русло Немой реки, и собиралась в пальцах, жилах, мышцах. Тень, отделенная от Джека, способная приобрести какую угодно форму, танцевала у него в руках. Она абсолютно ничего не весила, сплетенная из воздуха и древнего ужаса, и Джек тоже перестал ощущать тяжесть своего бренного тела, когда оттолкнулся от асфальта и взлетел.

Он будто бы прыгал через ритуальный костер – высоко, весело, со смехом. Никто не смог бы уследить за ним, даже сами звезды, и никто бы не смог за ним поспеть. Это была вовсе не драка – это была потеха. Джек не умел драться в принципе: он либо резал, либо уворачивался. Но то были дети – непослушные и наглые, но все же, и потому Джеку было достаточно продолжать смеяться и крутиться между ними волчком, чтобы они наказали себя сами. Пригнуться, выбросить раскрытый зонт, поставить подножку, снова присесть. Мир казался таким медлительным, когда Джек веселился, а воздух – слишком тягучим и пружинистым. Джеку было легко обращаться с ним, легко отталкиваться и толкать.