Нет, Марк не хотел ничего знать! Слезы бежали по щекам Николь, но она их не утирала.

— В тот вечер мы с ним занимались любовью. Пока вы веселились в кафе. Два старика. Для меня это было в первый раз… После того как умер твой дед. Первый и единственный. Гран-Дюк давно положил на меня глаз. Он был славный. Практически единственный мужчина, которого я пускала к себе в дом. Он…

— Николь…

Марк встал и с немного неуклюжей нежностью опустил руки на плечи бабушке, а затем приложил к ее губам свой палец. Ему отчетливо, словно наяву, представился труп Гран-Дюка.

— Ты не обязана мне это все рассказывать…

— Обязана, Марк. Так нужно.

Николь вытерла слезы и убрала в карман платок.

— Ладно, Марк. Ты прав. Тебе это неинтересно. Болтает старуха…

Она сделала по комнате несколько шагов, поправила скатерть на столе и уставилась на лежащий перед Марком голубой конверт.

— Ты что, его открывал?

— Это долгая история. Можно сказать, что это произошло случайно. Но в общем, да. Открывал.

— Тогда ты должен понимать, почему я плачу. Не из-за Кредюля. Вернее, не только из-за Кредюля. Я плачу из-за Эмили.

Марк в свою очередь вскочил с дивана, охваченный ужасным предчувствием. У него подкашивались ноги. В голове плавал туман.

«Я плачу из-за Эмили». Слова Николь пробивались словно плотную вату. Что это значит: она плачет из-за Эмили? Ведь анализ ДНК, напротив, должен ее успокоить. Разве он не равносилен официальному свидетельству о рождении?

Он осторожно взял со стола надорванный конверт и вложил его в руку Николь. Затем потянулся ко второму — тому, что Гран-Дюк когда-то вручил его бабушке.

Марк вскрыл конверт.

Прочитал текст отчета.

Комната закружилась у него перед глазами. Пианино, фотографии в рамках, салфетки, диван, телевизор — все завертелось в каком-то невообразимом вихре.

Листок выпал у него из рук.

То, что было написано на листке, вообще не имело смысла.

49

2 октября 1998 г., 23.37.

Мальвина сидела на прибрежной гальке и не получала от этого никакого удовольствия. Ей было жестко и холодно. В небе висел тусклый серп луны, едва освещавшей пляж. Мальвине не удалось найти себе место для ночлега. Она довольно долго просидела в поезде «Руан-Дьепп», остановившемся на вокзале. Пока не появилась давешняя молоденькая контролерша. Она не бранилась и не негодовала, просто очень вежливо попросила Мальвину освободить вагон. Правда, услышав в ответ: «Пошла ты куда подальше, отвяжись от меня!», она повела себя менее любезно. Вызвала на подмогу двух контролеров-мужчин, и втроем они практически силой выволокли Мальвину из вагона.

Мальвина очутилась на улице. Из-за этого проклятого фестиваля воздушных змеев все гостиницы в городе были переполнены.

Мальвина весь вечер бродила по Дьеппу. Не заглянула ни в одно кафе — есть совсем не хотелось. Да даже если бы хотелось… Она все ходила и ходила, пока ноги не вынесли ее на пляж. Она дождалась, пока разойдутся все эти придурки со своими уродскими воздушными змеями, смолкнет музыка и закроются ларьки с жареной картошкой, вафлями и прочей дрянью, понатыканные по всему пляжу и принадлежащие таким же козлам, как эти Витрали.

Около полуночи все стихло. Только несколько флюоресцирующих геометрических фигур продолжали болтаться в небе, удерживаемые веревками, привязанными к врытым в траву столбикам. Мальвине было на них плевать. Восторгаться листом блестящей бумаги, даже взлетевшим к облакам, — ищите дураков в другом месте. Будь ее воля, она бы перерезала все веревки и стала смотреть, как погасшие светила одно за другим валятся в море и тонут.