– Не пущу! – стояла на своем бабушка.

Алена и сама не собиралась ехать так далеко. Даже если там Степушка. Страшно, и вообще… Она ведь и на самолете ни разу не летала. А в Москве, многолюдной, громадной, равнодушной, битком набитой показной красотой улиц и площадей, ездят неизвестные электрички, троллейбусы, самодвижущиеся лестницы в неведомом метро…

На следующий день бабушка неожиданно спросила:

– А может, Аленушка, надо бы в Москву то? Вдруг большим художником станешь. Не враг же я твоему таланту.

Алена мотнула головой, прижалась к теплому бабушкиному плечу:

– Как ты без меня будешь? Как я буду без тебя? Пойду в пошивочный цех, как другие девочки из нашей школы. А живопись… Живопись останется – как хобби.

– Ну, как хочешь. Хоббит так хоббит, – выговорила Александра Ивановна полузнакомое слово, и на ее выразительном лице отразились противоречащие друг другу сожаление и радость.

Однажды Алене приснился и запомнился цветочный луг и сидящая в его центре светлая женщина с русыми волосами. «Цветаева», – догадалась Алена. Женщина качнула головой:

– Нет, я – мама.

– Моя? – недоверчиво выдохнула Алена и вздрогнула. Во сне у нее неожиданно прорезался голос – тонкий, непрочный, как царапинка на стекле…

– Да, – сказала женщина печально. – Я – твоя мама.

Фигура матери побледнела и начала тихо растворяться в травах. Алена побежала к ней, хотела удержать, но руки схватили пустоту. Она долго звала маму, кричала слабым новорожденным голосом, рискуя его сорвать, ей было все равно, лишь бы увидеть маму снова… И проснулась от прикосновения. Бабушка Саша вытирала пот с ее лба.

– Ты кричала, – сказала Александра Ивановна.

– Кричала? – удивилась Алена. – Как?!

– Мычала, как теленок – мэ мэ, – объяснила бабушка и тревожно спросила: – Что с тобой, девочка моя?

…Любовь располагает к опасениям и осторожности. Александра Ивановна давно стала скрыто набожной (о чем все были прекрасно осведомлены) и суеверной. Она боялась всего – повторного возвращения, ключей на столе, повернутого на столе в сторону Алены ножа, рассыпанной соли и перебегающих дорогу кошек. Боялась не только подстерегающих повсюду неприятностей, но и мелких проблесков удачи. От страха за внучку у нее образовалось безотчетное ощущение расплаты за каждую радость. Она видела, что в последнее время Алена чем то терзается, и терялась в догадках: влюбилась, заболела, обидели? При последнем предположении руки у Александры Ивановны сами собой сжимались в кулаки и голова наливалась тяжелой ненавистью к неизвестному, посмевшему обидеть ее дорогое дитя.

– Что с тобой, девочка моя?

– Ничего. – Алена сумела ответить без видимого напряжения. И как в отражении, заметив в заботе Александры Ивановны свою растерянность, подумала отрешенно: «Я – не твоя. Ты – не моя. Мы чужие друг другу».

– А могли меня нечаянно подменить в родильном доме?

Какой бы мягкий взгляд ни сопровождал вопрос, он, очевидно, показался Александре Ивановне болезненным, напомнил то, что она тоже старалась ампутировать в памяти.

– Нет, – рассердилась она.

Помолчала и не выдержала, выдавила таки признание:

– Я и тебя то не хотела брать, нешто бы чужое дитя взяла?..

К вечеру чуткая Александра Ивановна, кое что прикинув, пришла к выводу, что странный Аленин вопрос и ее бледный вид имеют общие корни. Сказала напрямик:

– Чего то ты много об своем рождении интересуешься.

Алена чуть не поперхнулась. Губы шевельнулись отдельно от лица:

– Но ведь так случается в роддомах.