Он не был одинок, кто чувствовал так же по отношению к Майлсу. Насколько помнит он, Майлс всегда был отличным от других, в нем был какой-то магнетизм, какая-то природная сила, менявшая атмосферу, как только он входил в комнату. Была ли это сила молчания, что притягивала внимание всех, загадочная, замкнутая природа его персоналии, превратившая его в подобие зеркала для глядящих на него, странное чувство, что он был и здесь и не здесь в то же самое время? Он был умен и привлекателен, да, но не все умные и привлекательные люди излучают это волшебство, и когда ты добавишь ко всему прочему, что он был сыном Мэри-Ли Суанн, единственным ребенком Мэри-Ли Суанн, возможно, аура ее славы помогла усилить всеобщее ощущение, что Майлс был избранным. Кто-то ненавидел его, конечно, парни в основном, парни, но не девушки, но как парни не стали бы ненавидеть его за внимание со стороны девушек, за их желание быть с ним? Даже сейчас, после стольких лет, магическое прикосновение Хеллера осталось с ним, несмотря на длинную одиссею в никуда и назад. Посмотри на Алис и Эллен. Алис находит его полностью очаровательным (прямая цитата), а Эллен, милая крошечная Эллен, просто околдована им.

Майлс живет в Сансет Парке месяц, и Бинг рад, что он здесь, что Ничтожная Троица превратилась в Крепкую Четверку, хотя он до сих пор никак не нашел себе ответа, отчего Майлс так внезапно вернулся в Бруклин. Сначала было слово нет и длинное письмо, объясняющее, почему он хотел оставаться во Флориде, а затем — срочный звонок в Больницу вечером в пятницу, когда Бинг уже решил закрыть двери и пойти домой в Сансет Парк, и Майлс говорит ему, что что-то случилось и есть ли все еще место для него, что он приедет на автобусе в Нью Йорк в эти выходные. Майлс никогда не объяснит себя, конечно, и было бы бессмысленно спрашивать его об этом, но теперь он здесь, Бинг предчувствует, что мистер Угрюмый готов пойти на мировую с его родителями и прекратить быть идиотом, кем он был столько лет, столько много лет, и его роль двойного агента и лжеца скоро закончится. Он не сожалеет о том, что не был честен с Майлсом. Несмотря ни на что, он горд тем, что делал, и когда Моррис Хеллер позвонил в Больницу этим утром и спросил о последних новостях, его переполнило чувство победы, когда он наконец мог сказать, что Майлс звонил ему в офис на работу, когда тот был в Англии, и позвонит снова в понедельник, а сейчас Майлс только что сказал ему, что звонил матери, и победа очень близка. Майлс, наконец, возвращается, и, возможно, к лучшему, что он влюблен в Пилар, хотя эта любовь кажется немного странной, скорее даже очень странной, такая молодая девушка, последний человек, по мнению любого, с кем у Майлса мог завязаться роман, но, несомненно, очаровательная и красивая, старше ее возраста, наверное, так что пусть Майлс будет со своей Пилар, и хватит об этом думать. Столько хороших новостей вокруг, столько позитивного, а все равно, этот месяц был для него трудным, одним из самых мучительных месяцев его жизни, и когда он не был погружен в тину сомнений и беспорядка, он был на краю отчаяния. Все началось, когда Майлс вернулся в Нью Йорк, в тот самый момент, когда он увидел вошедшего Майлса, обнял его и поцеловал, и с тех пор стало почти невозможным, чтобы не касаться Майлса, чтобы удержаться от касаний Майлса. Он знает, что Майлсу это не нравится, что он старается держаться подальше от его внезапных объятий, его похлопываний по спине, дружеских касаний шеи и плеч, но Бингу невозможно удержаться, он знает, он должен, но никак не может, и от того, что ему становится страшно при мысли, что он влюбился в Майлса, ему становится страшно, что он всегда был влюблен в Майлса, он живет на краю отчаяния.

Он вспоминает лето, одиннадцать лет тому назад, то лето после окончания школы, когда три парня и две девушки взяли свои вещи, сели в крошечный автомобиль и поехали на север к Катскиллским горам. У чьих-то родителей там был летний домик, изолированный от всего лесом, с прудом и теннисным кортом, и Майлс был в той машине со своей тогдашней возлюбленной, девушкой по имени Анни, и там же был Джефф Тэйлор со своим недавним завоеванием, чье имя ныне забыто, и последним был один, без подружки, странный, как обычно, сам-по-себе.