Что выстрелил ему в живот предательски — еще и эту новость начнет доносить всем местным слушателям.

А мне это вообще не нужно, чтобы кто-то слышал про какие-то странные поступки и потом рассказал местной страже, что тут свой своего застрелил внезапно. А этот застреленный очень долго и сильно громко ругался на такое бесчинство.

Знают все здесь, что на такое ментальное давление, чтобы брать под свое полное управление, только иерархи церкви способны. Между народом ходят такие слухи, а официально, конечно, ничего такого нет и быть не может. Но слухи очень уверенные и настойчивые, явно все про такое чудо знают.

Видно, что церковники всех рангов своей силой при случае злоупотребляют часто, добиваясь нужной информации.

Поэтому вторым ударом я добиваю подстреленного и потом снова добавляю третьему, он ведь тоже свидетель непонятной хрени.

— Так, у меня есть несколько секунд, чтобы узнать правду про организатора засады, — понимаю я.

Демонстративно выбиваю разряженный арбалет из рук и так не сопротивляющегося стрелка, прижимаю ему меч к горлу и негромко спрашиваю:

— Кто вас прислал сюда?

Мужику никуда не деваться в тисках моей ментальной воли, и он отвечает так же тихо:

— Норр Итригил.

— За сына?

— За него. Осерчал очень, — медленно отвечает стрелок.

— Где он сам?

— В селе, на постоялом дворе.

— Какое село?

— Не знаю.

— Кто хозяин постоялого двора?

— Не знаю.

— Какие ворота ближе к этому селу? — хоть направление узнаю, откуда ждать врагов.

Название ворот служивый тоже не знает, но показывает на те, через которые я сам на стоянку бегаю.

— Сколько от них до постоялого двора ехать?

— Три кунда.

Так, сорок пять минут по-нашему, значит совсем близко к городу, всего километра три от него, это опасно, на стоянке меня тоже может ждать засада. Не стал норр заводить всю дружину в дорогой для жизни город, остановился на дешевом постоялом дворе.

Как я и ожидал в принципе.

— Что сделать должны были?

— Помочь бандитам, но сами не светиться лишнего. Забрать меч и отрубить голову, привезти ее норру.

Становится еще понятнее моя судьба, я поднимаю арбалет, полностью отпуская сознание дружинника и он через пару секунд бросается на меня с голыми руками и криком:

— Ах, ты! Сволочь!

Я именно этого и жду, одним махом перерубаю ему шею, служивый падает на колени и получает второй удар на всякий случай.

Он должен не заговорить по любому, а теперь почти отрубленная голова ему точно не даст это сделать. Потом добиваю всех дружинников еще по разу, собираю их мечи и кладу к брошенному на землю арбалету. Спешу в тупиковый конец переулка, где нахожу уже пришедшего в себя метателя ножей, пока прячущегося за камнями.

Он при виде моего сосредоточенного лица пытается бросить в меня камнем, деваться ему все равно некуда, раньше не сбежал, теперь уже точно на тот свет отправляется. Мне вообще свидетели, даже самым краем глаза, случившегося здесь побоища не нужны.

И у него голова после точного остается на половине шеи, а мне пора уносить ноги.

Не до впитывания посмертных эманации, не до сбора трофеев в виде поясов и всего прочего, я только арбалет с мечами на ходу прихватываю и захожу обратно во двор, где стучусь в дверь комнаты моей как бы девки.

Она, наверно, уже разглядела мертвые тела в подворотне, поэтому меня пускать ни в какую не хочет.

Выбиваю пинком дверь, даю ей леща кулаком с ходу, чтобы не пищала и было, что страже и ворам показать. Что она тут не причем, сама жертва этого жестокого серийного убийцы.

— О тебе же забочусь, дуреха! — и добавляю еще, чем больше побоев будет, тем ей легче допрос будет пройти.