– У меня сердце кровью обливалось, когда я отдавал приказ выкорчевать деревья, росшие на полях. Но лучшую рощу я сохранил. Около нее и построили дом. – Сантьяго указал на два ближайших дерева. – Там я часто вешаю гамак. Люблю полежать в нем, потягивая что‑нибудь ледяное из высокого стакана, чувствуя себя настоящим сельским джентльменом.

– Странный вы революционер, – отметил Каин.

– Революция моя тоже странная.

– Почему?

– Почему странная? – спросил Сантьяго.

– Почему вы ведете эту неравную борьбу?

– Потому что кто‑то должен ее вести.

– Не очень‑то веская причина.

– Лучшей не найти. Первая обязанность власти – налагать свою волю. Первая обязанность свободного человека – сопротивляться насилию.

– Это я уже слышал. Старая песня.

– Но пели ее люди, которые жаждали власти для себя, люди, которые хотели реформировать свои планеты и даже Демократию.

– А вы этого не хотите?

– Реформировать Демократию? – Сантьяго покачал головой. – Как только вы приобретаете власть, вы становитесь тем, против кого боролись. – Он помолчал. – Кроме того, я реалист и понимаю, что такое просто невозможно. У Демократии больше боевых звездолетов, чем у меня людей. И она будет править через тысячи лет после того, как мы с вами умрем.

– Тогда почему вы упорствуете? – спросил Каин.

Сантьяго задумчиво посмотрел на него:

– Знаете, Себастьян, у меня такое ощущение, что вы хотели бы видеть меня иным. Обходительным, седовласым старичком, который называет всех «сын мой» и говорит, что до утопии рукой подать, она буквально за поворотом. Это не так. Я упорствую в своей борьбе, потому что вижу – есть ало, которое должно наказать. А альтернатива у борьбы лишь одна – выбросить белый флаг.

Каин предпочел промолчать.

– Если вас интересует философское обоснование моих действий, вы найдете его в моей библиотеке, – продолжал Сантьяго. – Но у меня есть гораздо более простое объяснение.

– Какое же?

Сантьяго хищно улыбнулся:

– Когда кто‑то толкает меня, я не остаюсь в долгу.

– Это хорошая черта характера, – признал Каин. – Но…

– Но что?

– Я устал проигрывать.

– Тогда присоединяйтесь ко мне и сражайтесь на нашей стороне.

– Вы уже сказали, что не сможете выиграть.

– Но сие не означает, что я должен проиграть. – Сантьяго помолчал. – Черт, я бы не хотел свергать Демократию, даже если бы мог.

– Почему?

– Во‑первых, как я уже и говорил, я не хочу становиться частью общества, против которого борюсь. Во‑вторых, потому что Демократия не есть истинное зло, ее нельзя даже назвать насквозь коррумпированной. Это обычное государство, и, как все государства, она принимает решения в интересах большинства. С точки зрения этого самого большинства, то есть избирателей, Демократия – институт, отвечающий основным нормам морали и этики. Эти избиратели, несомненно, полагают, что Демократия имеет полное право расширять свое влияние на Пограничье, пусть и несколько ущемляя права тамошних жителей, если в результате укрепляются позиции Демократии. В долгосрочном плане они, возможно, даже правы. С другой стороны, те из нас, чьи права ущемляются, не должны сидеть, теша себя надеждой, что в конце концов все обернется к лучшему. Мы можем бороться и наносить ответные удары.

– Как? – Каин не отрывал глаз от Сантьяго.

– Прежде всего разобравшись, а кто наш противник, – ответил Сантьяго.