И даже Кузьмин пришел с жалобой на Сергункова.

– Он мне за десять стаканов смородины не уплатил по полтора рубля за стакан. Вот тут записано, – и Кузьмич подал Сане четвертушку тетрадного листа. – Так что вы у него из пенсии вычислите.

И этому тоже мало…

– Хорошо, – сказала Саня. – Я передам вашу жалобу в суд.

Кузьмич подозрительно покосился на Саню и забрал расписку.

Саня не любила и не понимала жалоб. Ее крутой и горячей натуре чужды были покорность и унижение жалобщиков. «Видишь чего не так – сам исправляй. Я отучу их от этой слезной привычки. Я им здесь все переверну. Во-первых, радио надо провести, во-вторых, осветить нужно станцию. Эх, вокзал бы построить новый! А главное, надо чего-то сделать такое, чтобы они все ходили на цыпочках от радости».

Она была похожа на молодого орленка, поднявшегося впервые высоко над степью: его пьянит необъятный простор, он бросается грудью на сильный встречный ветер, и откуда ему знать, что порывистый степной ветер может поломать неокрепшее и неумело поставленное против ветра крыло…

Первое столкновение произошло у Сани с кассиршей. В ту ночь заболела жена у Крахмалюка. Он прибежал к Настасье Павловне в калошах на босу ногу и, чуть не плача, причитал в потемках:

– Помогите мне, помогите! Рива помирает… Всякую чепуху несет. Ребенки плачут.

– Да что ж ты нюни-то распустил! – грубовато оборвала его Настасья Павловна. – Эх ты, мужик! Лошадь запрягай, за доктором в Звонарево ехать надо.

Крахмалюк, словно спохватившись, взял калоши в руки и опрометью бросился во двор.

– Да куда ты босой-то? Простудишься! – крикнула вслед ему Настасья Павловна, но, не остановив его, только махнула рукой. – Вот непутевый.

Саня быстро оделась и вместе с Настасьей Павловной пошла к Крахмалюку.

В небольшой комнате лежала на кровати под каким-то серым одеялом Рива. Лежала в платье, прямо на ватном матраце.

Это была молодая, цветущая женщина, с полными, рыхлыми щеками и густыми свалявшимися волосами. Она тихо и ровно стонала, закрыв глаза. Возле кровати на полу сидели два малыша, грязные, без штанов, в коротких рубашонках и кричали один другого пронзительней.

– Вот тебе и женихи! – воскликнула Настасья Павловна, беря их на руки. – Да кто же вас обидел-то? Кошка? Где кошка? Вот я ей задам сейчас…

В сумраке, еле-еле разгоняемом висячей лампой, Настасья Павловна быстро нашла детскую одежонку, не переставая ругать обидчицу кошку, одела мальчуганов и унесла их к себе. Саня осталась возле больной.

– Что у вас болит? – спросила она, наклоняясь к Риве.

– Вся… вся болю, – с трудом отвечала та в краткие паузы между стонами.

Крахмалюк привез докторшу. Молодая широкоплечая женщина резким движением сбросила с Ривы одеяло и, пощупав живот, сказала баском:

– С утренним поездом больную отправить в город, в клинику.

– А как же с билетами? – спросил Крахмалюк у Сани.

– Выпишем билет, собирайтесь.

Однако кассирша выписывать билет отказалась наотрез.

– Вы что, порядка не знаете? – удивленно встретила она Саню и Крахмалюка. – Чтобы выписать билет больному, надо заключение железнодорожного врача, а не любого деревенского. Да и то мы выписываем только по своей дороге. А в крайцентр выписывает узловая станция. – Верка насмешливо поджала губы.

– У меня же денег не хватит туда-сюда ездить! – взмолился Крахмалюк.

– А у меня что, думаешь, лишние? – спросила кассирша.