– Звать то тебя как? – поинтересовался я, засовывая хлеб за пазуху.
– Анна. Родители тебя поздравляли, радовались успехам… – Блондинка поправила кудри под шапочкой, мило улыбнулась. Губы бантиком, прямо такая кокетка кокетка.
Ну, раз поздравляют, уже хорошо. Думаю, орден за такое дадут. Может, даже с медалью. А что, «дважды Герой» очень неплохо звучит. Блин, это, наверное, от хлебного духа в голове неизвестно про что мысли гуляют. Тут бы живым вылезти, а не про награды мечтать.
Заметил, что рядом кто то шныряет, откашлялся:
– Из дома не пишут?
Я только сейчас заметил, что рука сама по себе отламывает ломтики хлеба и отправляет их в рот.
– Только дядя Илья. Пишет, что все хорошо, радуется, что такие ученики хорошие. Папу увидит сегодня.
Ага, раз сам Илья Григорьевич отметил, значит, точно впечатлились. В учебниках напишут отдельную главу. А папа – это у нас, похоже, Сталин.
Мы опять остались одни. Я пожал плечами:
– Спасибо, я бы проставился, но сама видишь… – Я развел руками, показывая местную обстановку.
– Да, неаккуратно ты эвакуировался, Петр. Тебе же дали все явки. А теперь поцелуй меня!
– Что?
– Дурак, тут киевские бабы себе мужиков ищут. Посмотри по сторонам.
Ну и правда. Миловались у ограды, будто и войны нет, и каждое утро трупы не складываем штабелями.
Я прихватил Анну через колючку чуть пониже талии, она поощряюще взвизгнула. Любовник из меня сейчас, конечно… Голова гудит, в брюхе кишка кишке дули крутит… Немец на вышке громко хмыкнул, закурил. Я поцеловал женщину, и надо сказать, это было… с языком и глубоко. Аж дыхание перехватило.
– А ты ходок! – Анна отстранилась, достала зеркальце. – Ну вот, всю помаду смазал!
– Дело говори! – Я разозлился. В Москве жена под бомбами раненых лечит, а я тут…
– В лагере есть подпольщик. Его кличка – Енот. Со шрамом такой, у правого виска. И ухо с той же стороны не совсем целое. Найдешь его, скажи, что он похож на твоего одноклассника Костю Хороленко. Попробуйте устроить побег. Иначе сам понимаешь… На старые явки не ходи – они провалены. Пользуйся теми, что дал Кудря. Понял?
– Понял. – Я тоскливо посмотрел на пулеметы по периметру.
Допустим, на колючку можно ночью накинуть рванину какую и перескочить. Но ведь покрошат. Дай бог на рывке треть уйдет.
– Думай, Петя. И действуй. Не жди, пока вас на экзекуциях перевешают.
– Ты тоже подумай, все варианты надо учесть. Не получится с этим вашим парнем, попробуйте забрать меня как родственника. Громов Петр Григорьевич, нулевого года.
Не прощаясь, я пошел к бараку. Надо было собирать вокруг себя народ. А для начала обойти все коровники и разыскать этого мужика со шрамом. Енот! Это ж надо какую кликуху забацали. Хорошо, что не Ежик.
* * *
Как же вовремя я отошел! Немцы именно в этот момент набирали «добровольцев» для повторения вчерашнего представления. Ну и где их искать? Да вот, где толпа стоит. Все быстрее, чем выгонять из бараков да строить. Подошли трое с карабинами и один с собакой, отогнали в сторону с полсотни ходячих и повели в сторону университета. Самое главное, что никто даже не возмущался и не протестовал. Шли как положено, не рыпались. Пара человек всего попытались вырваться, но и они успокоились, получив по хребту прикладами.
Как же так? Так быстро утратить волю к жизни… И тут я вспомнил, как сам вчера стоял точно таким же бараном. Только и хватило меня, что крикнуть слова поддержки Опанасу. И самого потащили бы, так тоже поперся бы и шею в петлю засунул.
Надо отсюда уходить. Кто захочет – пойдет воевать, за свое драться. |