«ЧК защищает революцию, — как-то объяснял ей отец. — Никогда это ни с кем не обсуждай». Но аресты прекратились уже год назад, все закончилось. Должно быть, это какая-то ошибка.

— Мендель, — окликнул его Кобулов, — у вас есть письма в ЦК или вам из ЦК? Старые? — Он имел в виду письма Сталина.

— В сейфе, он открыт, — ответил Мендель из спальни.

К удивлению дочери, у отца хранилось несколько открыток от Сталина, отправленных им из ссылки, несколько записок двадцатых годов и отпечатанные на пожелтевших листах мемуары с похожими на паутинку примечаниями Менделя. Ее отец такой скромник. Он рассказывал о своих приключениях, но никогда не забывал упомянуть других.

— Лена!

Дочь прошла к отцу в спальню. Открыла шкаф и достала его костюм-тройку, мягкую черную фетровую шляпу, сапоги с усиленной союзкой, кожаный галстук, орден Ленина. Потом, стараясь ничем не выдать своих чувств, понимая, что ее поведение может усугубить положение отца, она помогла ему одеться, что обычно делала мать.

Одевался отец молча.

Потом поблагодарил:

— Спасибо, Леночка.

— В чем дело, папа? Ты знаешь? — спросила она и тут же пожалела об этом.

Он отрицательно покачал головой.

— Возможно, ни в чем.

Мендель вернулся в гостиную, поцеловал жену в лоб.

— Я люблю тебя, Наталья, — сказал он грудным голосом. — Да здравствует партия!

Потом повернулся к дочери.

— Я провожу тебя, — цепенея, произнесла Лена. В коридоре она помогла своему хромому отцу перешагнуть через гору разбросанных по полу фотографий, бумаг, писем и гранок известной книги ее отца «Большевизм и нравственность» — разорванный коллаж всей их жизни. Они спустились на богато украшенных, но скрипучих лифтах. Ночь была теплой. Величественно светился Кремль. Несмотря на поздний час, на Каменном мосту стояли влюбленные; из открытого окна огромного здания доносились звуки танго. Машин практически не было, стояли лишь «паккард» и черный «воронок» с надписью «Яйца, хлеб, овощи», двигатели обоих авто работали вхолостую.

На мокрых улицах комиссар госбезопасности Кобулов больше походил на сверкающую разноцветную статую из папье-маше на праздничной трибуне, чем на чекиста.

— Мендель, поедете со мной, — сказал он, кивнув своей кудрявой головой на дверь машины. Лена смотрела на отца, как он, в своем старомодном костюме, похромал, цокая металлическими набойками по асфальту, к «паккарду». Он остановился, Лена затаила дыхание, но Мендель лишь молча взглянул на новостройку Иофана, его щека нервно подергивалась. Ее суровый, немногословный и очень консервативный отец не часто проявлял свои чувства, но Лена по миллиону мелочей видела, что отец очень любит ее, свою единственную дочь. И сейчас Лена сделала то, что раньше никогда не делала: взяла его за руку, стиснула между ладонями и пожала ее.

Он не смотрел на дочь; она слышала его свистящее дыхание.

Ему было шестьдесят, но выглядел он старше.

Потом Мендель повернулся к Лене и, к ее удивлению, отвесил ей поклон и трижды по-русски поцеловал.

— Будь хорошим коммунистом. Прощай, Владлена Менделевна.

— Прощай, папа, — ответила она.

Она хотела вдохнуть его запах, запах кофе, сигарет и мыла, насладиться его близостью, его любовью, она боролась с желанием вцепиться в его костюм, упасть на тротуар, схватить его за ноги, чтобы они не могли его забрать, — но все слишком быстро закончилось.