— А что я у тебя делать буду? — кикимора встала и почти нос в нос уставилась на Сашку. Ух, а он уже почти забыл какие красивые у неё глаза. Золотые с несколькими зеленовато-коричневыми точками.

— Жить. Я тут… Ага… Ну, я вычитал в книге рецепт лекарства от холеры. В газетах пишут, что в этом году эпидемия холеры была только на юге, а в следующем году по всей России прокатится. Мы лекарства этого наделаем и продавать будет. И людей спасём и на жизнь заработаем. — А как ещё объяснить свои знания кроме газет и книг. Уж их-то в лесу кикимора точно не читает, — Анна, а ты грамотная?

— Немного. По буквицам слова складываю.

— Научу. Собирайся. Мне спешить надо. Дело есть одно срочное.

— Не, дурень, ты иди. Я через несколько дней сама приду. У меня тоже дело срочное есть.

— Точно придёшь? — забеспокоился Сашка, не ожидал отказа.

— Вот, дурень, конечно приду. Доделаю дела и приду. Деньги приносить? — она опять нос к носу встала и в глаза Сашке своими глянула.

— Возьми, купим тебе одежду на зиму.

— А вольную?

— И вольную купим. Я тебя ждать буду. Один теперь в Болоховском жить буду. Да, ты только скажи, куда идти, а то я заблудился.

— Дурень!

Событие пятидесятое

Люди… ищут пути на небо по той простой причине, что они сбились с дороги на земле.

Георгий Валентинович Плеханов

Проснулся Кох от ощущения взгляда. Проснулся, привстал на локте и чуть не обделался от страха. В комнате была практически полная темнота, за шторами небольшим серпом прорывался иногда из-за туч месяц, но и стекла не сильно прозрачные, и шторы шёлковые часть света задерживали, так что света от окна поступало чуть. И в этом слабом свете, почти в полной темноте рядом с ним на кровати угадывался силуэт человека. Человек лежал на подушке и смотрел на Сашку. Слабенький свет всё же отражался от белков глаз.

— Я пришла, дурень, — произнёс чёрный силуэт в полуметре от Коха.

— Фух. Анна! Ну ты напугала меня. Так заикаться начну…

— Вот, дурень, ты и так заикаешься. Замёрзла я, дождь на улице.

— Я сейчас свечку зажгу…

— Не надо, я мокрое платье сняла. Пялиться будешь.

— А ты чего заикаешься? — кикимора и правда говорила странно, на заикание похоже.

— Замерзла же, говорю. Я под одеяло залезу? — она шебуршнулась там.

— Хм. Залезай.

— Только ты за титьки меня сразу не хватай. Бр, холодно. Дурень, обними меня, — девушка повернулась к нему спиной и тоненькой худенькой льдинкой прижалась к Сашке.

Кох не знал куда руки деть, но потом насмелился и обнял трясущуюся кикимору.

— Не хватай за титьки!

— Грею.

— Греет он! Спи давай. Тёплый ты, дурень. Хороший и тёплый, — шишига поворочалась немного, стараясь вжаться в Сашку, и затихла.

— Аня а ты…

— Спи. Устала я и замёрзла. Утром поговорим.

Кох поплотнее прижал правой рукой девушку к себе за плечи и не удержался, рука скользнула к маленькой холодной груди.

— Дурень! Ну, ладно, тёплая какая ладошка. Спи.

Шишига ещё чуть поворочалась, как можно плотнее прижимаясь к Сашке и затихла, а вскоре и засопела. Уснула. А Сашке не спалось, давненько он с восемнадцатилетними девушками в обнимку не лежал. Женился на двадцатитрехлетней, в танковом училище как-то не сложилось в Харькове зазнобу завести, так что с восемнадцатилетними и не спал, обнявшись, ни разу.