В доме раввина полный беспорядок. Жена ходит без платка, с красными, опухшими от слез глазами. Спина ссутулилась, острый подбородок, поросший редкими волосками, трясется, будто женщина, не переставая, что-то говорит. Она так растеряна, что носится по дому с горшком в руках. Дочь раввина, вдова, вместе с невесткой Чижей каждые несколько часов бегают в синагогу, зажигают свечи, открывают ковчег со свитками Торы и так вопят, что ешиботники зажимают уши. Все читают псалмы, женщины измеряют кладбищенскую ограду. Даже Лейви, несмотря на вражду с отцом, путается под ногами у посетителей, позабыв старые счеты. Только Ойзер, как всегда, сидит на кухне, таскает украдкой еду из горшков и быстро, не жуя, глотает, чтобы его не поймали на месте. Лишь изредка он заходит в отцовскую комнату, расталкивает всех локтями и спрашивает, ни к кому не обращаясь:

— Ну, что там? Не лучше?

Испробовали все средства. Больную руку раввина окунули в горячую воду и обожгли кожу. Натерли солью, но стало еще хуже. Сиделка из богадельни заявила, что она-то знает: это не перелом, а просто вывих, и попыталась вправить сустав, но реб Бинуш от боли потерял сознание. Внуки бегали по домам, у всех просили совета. Принесли медовых лепешек, чтобы прикладывать к больному месту, собачьего сала для натираний, желтовато-зеленых вонючих мазей, молотой горчицы. У постели возились две женщины в широких передниках, платки сдвинуты на лоб, рукава закатаны. Разливали по мискам горячую воду, отмеряли ложечкой снадобья. Комната наполнилась паром, стоял такой запах, будто обмывают покойника. Когда у больного спрашивали, как он себя чувствует, он только чуть приоткрывал глаза, смотрел, словно ничего не понимая, и молчал.

Еще на рассвете двое посланников отправились в деревню, где жил крестьянин, который на всю округу славился умением вправлять вывихи. Им дали денег и бутыль водки и наказали привести мужика хоть силой. Пора бы уже им вернуться, до деревни всего-то с милю пути, но их все нет. Мальчишки выбегают на дорогу посмотреть, не идут ли они, и приносят разные вести. На горе виднеется черная точка, но непонятно, то ли это возвращаются посланники, то ли это чьи-то груженные дровами сани. С тех пор как пропали реб Элузер и Лейб Банах, люди стали бояться. Жены посланников с покрасневшими глазами сидят на кухне, уже готовые разрыдаться. Они жуют толстые куски хлеба с маслом и вздыхают, как вдовы. Холодает, но на рыночной площади полно женщин. Они собираются в кружки, стоят, закутавшись в шали, беспокойно переговариваются, как будто ждут, что сейчас вынесут покойника. Женщины переминаются от холода, притопывают ногами в тяжелых мужских сапогах. Раньше срока состарившиеся лица бледны от мороза и новых страхов, охвативших местечко. Все повторяют одно и то же:

— Это всё те… Черти…

— Их рук дело…

Говорят, что Нейхеле, невестка реб Бинуша, навела на него порчу. Кто-то видел, как она шепталась со старой ведьмой Кунигундой. Все знают, что Нейхеле держит в сундуке клок волос для колдовства и что она дает своему мужу Лейви пить воду, которой моет грудь, чтобы держать его на привязи. Глика, жена старосты, клянется, что всю ночь не смыкала глаз и сквозь шум ветра слышала женские голоса. Конечно, она поняла, что это слетелись бесы. А в тот самый миг, когда случилась беда с реб Бинушем, бесы расхохотались и захлопали в ладоши. Они обрадовались, что отомстили, что причинили зло человеку…

К вечеру наконец-то привели мужика-костоправа. Посланники рассказали, что он ни в какую не хотел идти, пришлось его как следует напоить, а потом тащить на себе.